4.

    Вот тут то и пригодился талант медвежатника, старательно развиваемый им ни один год. Брал Саня «в разработку» какую-нибудь из квартир (а хоть и в своем дворе или даже подъезде!), и отслеживал передвижения хозяев. В их отсутствие подбирал нужный ключик и проникал в квартиру. Иногда хлипкий замочек и вовсе ножичком отжать было делом трех секунд – и милости просим, Александр Николаевич, входи беспрепятственно!

    Брать то особо было нечего, в массе своей люди жили бедно: мрачные жилища с перекошенными полами из ДВП, окрашенные масляной краской; тоскливо-монотонно капающие ржавые краны; тухловатые запахи. Яйца какие-нибудь в холодильнике да батон в металлической хлебнице – вот и все богатство, да сервиз старый, запыленный в «сервантусе» - предмет особого шика советской трудящейся «голоты». Но бывало и тушеночка с молоком сгущенным у запасливых хозяев попадалась. Или шпроты - Саша ничем съестным не брезговал.

    Ключики Спесивкин подбирал из азарта и игры, ведь во многие жилища в то время (1985-88гг.), проникнуть можно было и без кропотливой подборки оных. Не имелось у советских граждан, 70 лет ратующих за равенство и братство, особо ценного имущества, а посему укоренилась привычка ключ от квартиры класть под коврик! А некоторые, особо щепетильные жильцы, еще и записочку в дверь вставляли для своих отсутствующих домочадцев, извещающую, что де он там, а ни в каком другом месте…

    Но пару раз Саша попадал на богатые «хаты»: дорогие, дефицитные шерстяные ковры, золото в огромных фирменных стенках, пачечки «красненьких» («четвертные» - так тогда называли двадцатипятирублевые купюры). Видно было, что хозяева «сидят на теплом месте», воруют. И грабить их было особенно приятно. И эти так же, как и «голота» за батон и десяток яиц, вряд ли побегут заявлять о пропаже «куда надо», это ж ясно. И действительно, заявляли редко, никому с милицией связываться не хотелось, а посему жил вор Саня Спесивкин припеваючи, своим криминальным талантам потакая. И радуя маму: появился таки в семье настоящий мужчина, добытчик!

    Уходя из обворованных квартир, «настоящий мужчина» непременно оставлял в подъезде после себя память, своего рода метки: подбрасывал к потолку горящие спички – которые немедленно прилипали и, догорая, изворачивались в причудливую форму, обрамленную копотью; выжигал кнопки лифта; вырывал двери почтовых ящиков, подбирая почту. Свежие газетки иной раз и почитывал, равно как и письма. Забавно было заглянуть в чужую личную жизнь, ведь подсматривать и подслушивать Саня обожал с детства! Как и воровать. Но будучи ребенком в квартиры проникать побаивался, а утягивал с лестничных клеток детские велосипеды. От души накатается где-нибудь невдалеке, пока шины в хлам не разобьет, а велосипед потом сбрасывал в кювет за ненадобностью. Бывало, и попадался на кражах. Но очень уж смышленым был с малолетства: глазом не моргнув, называл чужую фамилию и адрес!

    И колясочки детские маленький Саша частенько с площадок тырил. Так, для поднятия адреналина, они ж без надобности ему. Из одного подъезда в другой, за пару домов перекатит – мелочь, а приятно! Не менее забавно было поджечь мусоропровод – дымовуха на весь подъезд, а вонища! Просто праздник какой-то для задорного паренька Саши Спесивкина!

    От безнаказанности «милые шалости» праздного подростка все более и более набирали обороты. Поджег у пожилого соседа на двери утепленную обивку из дермантина (набитую изнутри ватой, тогда у многих были такие) – за то, что тот постоянно орал на него из-за громкой музыки по ночам. Прочих то недовольных Людмила Яковлевна в момент утихомирила, кого откровенно послав, а кому и плюнув между глаз…

    А дед оказался боевой, ветеран Великой Отечественной войны. Ему матерные посылы любящей Сашиной мамы до лампочки оказались – только еще больше заводился старичок, весьма устрашающе прыгая на Спесивкиных с костылем.

    Как только Шурик запалил Нафанаилу Моисеевичу дверь, дернул в лифт и был таков! Но спустившись на следующий день, со злобой обнаружил дверь ненавистного соседа целехонькой, лишь слегка припаленной в месте поджига. Из разговоров бабушек на лавочке понял, что не по годам шустрый и смышленый дедок, учуяв запах паленой синтетики, немедленно ринулся на лестничную клетку. Очаг пожара был мгновенно погашен непреклонным представителем Старой Гвардии!

    «Вот падла, разведчик хренов!», - повторял побледневший Саша, динамично направляясь в магазин «Все для ремонта», где приобрел кисть и черную, синтетическую масляную краску для отделочных работ. Вернулся домой и, врубив на полную катушку «Скорпионс», предался одному из своих любимых занятий, которое превосходно успокаивало нервы – ремонтом. Но не квартиры, а старенького радиоприемника. Новоприобретенную красочку же оставил в прихожей.

    В «железе» Саша «шарил» превосходно, чинил аппаратуру талантливо. И как в награду, из подаренных им новую жизнь радиоприемников слушал программу «Рок-посевы», в которой  радиоведущий русской службы Би-Би-Си Сева Новгородцев из Туманного Альбиона с красивой иронией разоблачал «совковую действительность». Главное же, Сева открывал железный занавес, взращивая в советской молодежи, полной честолюбивых идей переустройства мира, любовь к истинной музыке! Таким группам, как Queen, Deep Purple, Pink Floyd, Led Zeppelin…

    И «Голос Америки» был доступен мастеровитому Шурику!

    Так же Спесивкин один из первых узнавал новости музыкального мира еще не развалившегося СССР - о группе «Аквариум», «Наутилиус-Помпилиус», «ДДТ». «Они, конечно, не квины, диперплы или Оззи Осборн, - с удовольствием делился своими впечатлениями юный меломан-знаток с сестрой Надюхой, - но уважаю – толковые ребята, нечета косолапым пидорам от поп-музыки или недоноскам типа «Массового лая»! И песни не тупые, с философией»…

    Когда стемнело, философ-меломан-радиолюбитель Саша Спесивкин, одухотворенный «музоном», спустился к Нафанаилу Моисеевичу. С недавно приобретенной ядовитой черной краской, въедающейся намертво во что угодно, и у счастливо уцелевшей двери ветерана старательно вывел во всю стену размашистыми, круглыми буквами: «Ха-ха-ха! Хайль Гитлер!!!».

    Фразу сию писал он не впервые, еще школяром баловался. И каждый раз у квартир ветеранов. Ну не нравились они Шурику! Во-первых, все как один въедливо-вреднющие, а во-вторых, «если бы не эта их дебильная победа, - говаривали они частенько в своей дружной семье, - жили бы мы сейчас в Европе и пили бы отличное баварское пиво. А так влачим жалкое существование на помойке и говно жрем».

    У грамотной мамы Люды росли грамотные детки…

    Но на этот раз отлично заученный номер с «наскальной живописью» прошел не по сценарию: как только Спесивкин дописал последнее слово, из своей квартиры выскочил ненавистный дед, и, до острой боли уцепившись крючковатыми тощими пальцами ему в плечо, заорал благим матом. На шум повыскакивали соседки и тоже заорали-заохали. Но и радости не скрывали – наконец-то хулиган-террорист пойман с поличным! Им неоднократно приходилось зачищать и забеливать стены подъезда от наведенной Спесивкиным скверны, а доказательств не было. И наглый, издевательский смех Людмилы Яковлевны в лицо на все просьбы приструнить сыночка!

    Оперативно накатали телегу участковому. По ходу выяснилось, что заявления о кражах в милицию поступать все же стали, и, вопреки надеждам воришки Саши, вблизи обнесенных квартир он был неоднократно замечен бдительными гражданами, о чем и сообщалось в нескольких заявах. Но прямых доказательств не имелось, а косвенные, как известно, к делу не пришьешь…

    А вот дедушка Нафаня с его проклятой дверью, и Гитлер, будь он не ладен - очень даже пришлись к месту. И как мальчик Саня почтовые ящики палкой поколачивал неоднократно и подчищал от корреспонденции, и как бабу Майю с первого этажа на фуй послал, харкнув ей на спину - немедленно припомнили… Да много чего еще!

    Людмиле Яковлевне, пребывающей от известия о поимке сынишки с поличным в крайней степени шока, разъяснили, что ее дражайшему отпрыску за совершенные деяния светит кемеровская режимная спецшкола для правонарушителей, после чего она мгновенно пустилась по медицинским учреждениям собирать всякого рода справки о ненормальности своего ненаглядного «роднулечки» - его стабильно болезненном состоянии. Уж в больничке то ее несчастному, обделенному малышу будет лучше, чем за колючей проволокой. И подумать страшно, что могут сотворить с безответным «лапушкой» эти «матерые уголовные морды»!

    Так, с легкой руки не чаявшей в нем души матушки, хулиган Александр Николаевич Спесивкин в 1988 году за свои «невинные проказы», минуя спецшколу, впервые попадает на лечение в Психиатрическую больницу №12 города Новокузнецка. На тот момент ему было 18 лет.

    Обрадованная подобным исходом дела Людмила Яковлевна не понимала: в «психушку» можно положить здорового человека. Только вот выйти здоровым из нее невозможно.

5.

    Однако вскоре Спесивкина выписали за примерное поведение и исключительное послушание. По мнению врачей, Саша совершенно выздоровел.

    С этого момента вести себя он начал осторожно. Портить имущество и пакостить в подъездах перестал, да и стало не интересно – пубертатный период Спесивкина благополучно завершился! И чистить квартиры опасался, за колючую проволоку как то не тянуло. Он решил зарабатывать на жизнь честным трудом – починять аппаратуру, о чем и известил сограждан, старательно развесив свои реквизиты на Стенах объявлений города.

    В ту пору, на стыке 80-х и 90-х годов, когда об Интернете никто из советских тружеников еще даже и у писателей-фантастов не читывал, в каждом городе имелись подобные информационные «доски». Это были стенды или металлические круглые тумбы с небольшими навесами от осадков, куда граждане старательно пришлепывали на пластилин накарябанные от руки или распечатанные на печатных машинках объявления: о купле-продаже, о предложениях всякого рода услуг или о пропаже любимых собак, котов и покидающих квартиры через форточки попугаев и канареек. Внизу прокламаций непременно имелись отрывные «хвостики» с адресом и/или телефоном. Таковые листовки со всякого рода предложениями и сейчас народ цепляет иногда в людных местах, чаще на остановках. Или у подъездов. По привычке, наверное.

    Среди самых обычных объявлений типа «Куплю-продам самовар», иногда попадались и чрезвычайно оригинальные, например: (в верхней строке как всегда слово «Объявление») «Мне 36... Как это, «и что?»! - ПОРА ЗАМУЖ!!!!!!» и телефончик.

Или вот такое: «Ищу свое безоблачное счастье. Высшее образование обязательно, рост не ниже 180 см., брюнета. С жилплощадью!!! Алкашей, блядунов и придурков настоятельная просьба не беспокоиться!»… Люди десятками толпились у этих Досок объявлений с заинтересованным видом, с надобностью и без – чаще просто от скуки, вдумчиво отрывая «язычки».

    И на объявления Александра Спесивкина народ понемногу потянулся. Ему стали приносить для починки телефоны, утюги, радио (тогда в каждой квартире еще была радиоточка!), магнитофоны и проигрыватели.

    Мастер – Умелые Руки, как правило, отсыпался до обеда, а в железе копался ночью, врубая при этом на всю катушку свою любимую музыку: «меломанил» Саша еще более агрессивно, чем ранее, до лечения! Во-первых, истинный кайф накатывал исключительно от громкой музыки, а во-вторых - мстить некогда отловившим его и запекшим в «дурку» пронырливым соседям было крайне приятно. Ну, приходил к нему пару раз участковый по жалобе, и что? Подумаешь, нарушение! Спесивкин же не дебоши устраивал с пьяной компанией – что за мед участковому каждый раз к нему «шляться»?

    В побежденные Спесивкин себя записывать не спешил!

    Однажды под вечер в дверь квартиры раздался звонок. Саша не сразу услышал его из-за громкой музыки. Звонили настойчиво, еще и еще... Чертыхнувшись, он встал и пошел открывать.  На пороге стояла невысокая, немного растерянная девушка.

- Здравствуйте! Извините, пожалуйста, что я несколько раз позвонила, но музыка…, - произнесла она смущенно.

- Ну, проходи, - пригласил хозяин. – Чего случилось то? – и он театрально нахмурил брови.

- Я по объявлению, там ваш адрес был указан, вот я и… А телевизоры Вы ремонтируете?

- Обязательно, - соврал мастер, до этого момента с ящиками предпочитающий не связываться.

- Вот здорово! А то так скучно без окна в мир прозябать, и как раз новый сериал начался! Только расположились смотреть вчера с мамой, а он вдруг «миг», «миг» - и медленно так экран начал потухать… и только звук остался! Вот мы серию уже как радиопостановку дослушивали, – затараторила девушка, трогательно щуря красивые карие глаза. – А Вы не могли бы к нам прийти, ну… чтобы не тащить телевизор? Мы здесь не далеко…

- Мог бы, - широко улыбнулся словно бы загипнотизированный Спесивкин.

- А сколько будет стоить?

- Не дороже денег. Только это, наверное, кинескоп у вас сел. Тогда беда – проще новый телевизор купить. А впрочем, пойдем, посмотрим на ваше «окно в мир»!

    Он быстро накинул куртку. Всю дорогу девушка весело щебетала о чем то, а Саша молча ею любовался… Он и не представлял себе, что такое возможно: от ее запаха, голоса, и даже от ее немного прищуренных, близоруких глазок его сердце наполнялось какой-то странной, неизвестной доселе  силой, радостью…

    «Какое милое существо!» - думал он, не переставая улыбаться.

    Совсем еще юная, едва оперившаяся, невысокого роста девушка была восхитительна в своей простоте: густые, темно-русые волосы, задорная девичья челка, карие глазки «с чертинкой», обрамленные детскими пушистыми ресницами! Особенно очаровательными казались необычно загнутые кверху уголки губ – создавалось впечатление, что она все время улыбается. Бедра впрочем, она имела несколько широкие, а ноги коротковатые, но при тоненькой талии они смотрелись даже выигрышно…

    «Волшебное существо из красивой доброй сказки, - думал Саша, - любуясь новой знакомой, и совершенно не вникая в ее болтовню. - Как не похожа она на современных разукрашенных «лярв». Настоящая красавица – и ни капли штукатурки!».

    Спесивкин ненавидел современных барышень. И впрямь – мода в начале 90-х была своеобразная: крашенные, как правило, пережженные частыми химическими завивками мочалки вместо волос на голове, огромные пластмассовые аксессуары, короткие обтягивающие юбки и (что считалось особым шиком!) флуоресцентные лосины – розовые, сиреневые, синие, зеленые и даже желтые!

    А как представительницы слабого пола красились! Выбеленные до трупной бледности лица с намазанными яркими, как у матрешек румянами, красно-сиреневые губы. Особенного внимания заслуживают глаза: жирные стрелки до ушей, в несколько слоев всех оттенков радуги тени, и ресницы, которые вытягивали с помощью туши до бровей!

    Не дай Бог, такая «хохлома» попадала под ливень! Пиши-пропало: палитра так растекалась, что дама напоминала зловещего мертвеца из классического американского ужастика. Если при этом чудо-ресницы до состояния «совершенства» доводились с помощью туши «Ленинградская», то красотка в легкую могла на какое то время и зрения лишиться – тушь «Ленинградская» (черный прямоугольный брусок в картонной коробке и с пластмассовой кисточкой), расплывшись, буквально выедала глаза, доставляя мучительную боль! Но это воинственных амазонок, рожденных в СССР, не останавливало…

    Многие девушки и женщины в то время - весьма порядочные и даже умницы - поддавшись всеобщей нелепой моде, невольно гримировались под пожилых шлюх. Сексуальная революция и свобода слова послужили завершающим штрихом к коллективному портрету слабого пола эпохи перестройки: «модные» девицы непременно изображали из себя эмансипе - выпивали похлеще мужиков  и обязательно курили, матерно при этом ругаясь. Одной из популярнейших пьес того времени, с аншлагом продефилировавшей на подмостках практически всех театров и клубов страны, была инсценировка пьесы Александра Галина «Звезды на утреннем небе», повествующая о тяжелой жизни проституток – «прекрасных женщин со светлыми, ангельскими душами», сосланными  за 101 километр Москвы на время Олимпийских игр. Так же отлично ставился и имел успех у публики драматург Эдвард Радзинский со своей пьесой «Я стою у ресторана замуж – поздно, сдохнуть – рано!»…   

    Спесивкин поклонником театра никогда не был – скорее напротив. Особенно передергивало от подобной, как он считал, «театральной помойки», засоряющей гнилью и без того «слабенькие головки взбесившихся от свободы баб».

     Наштукатуренных, ненавистных «тварей», пребывающих в вечном поиске, он старался обходить стороной. А ими прямо таки пестрели улицы, как нарывами кожа сифилитика!

     А тут вдруг такое сокровище! «И как она сохранилась, в этом всеобщем барделе?» – задавался вопросом Спесивкин.

- Тебя как зовут то хоть, глазастая? – весело перебил он непрекращающуюся болтовню сказочного существа.

 - Женя. Евгения, в смысле. "Благородная" - в переводе с греческого.- Почему то смутилась девушка и даже немного покраснела. Вероятно, стеснялась своего мужского имени.

- "Благородная"! Тебе очень идет. А меня Шура. Александр, в смысле. "Мужественный защитник" в переводе с греческого, - снова засмеялся Спесивкин, подыгрывая красавице.

    Никогда еще он не чувствовал себя таким счастливым. Нежданно-негаданно с ним произошло то, о чем он читал в книгах, но во что никогда не верил – любовь с первого взгляда!

    С этого дня влюбленные практически не расставались. Она – Евгения, Женя, Енька, Енечка, Енюша – стала его второй половинкой, воплощающей в себе все то светлое и прекрасное, что было скрыто в нем самом…

    С Женечкой Саша чувствовал себя легко и свободно, в нем проснулся мужчина – заботливый, любящий, нежный, внимательный, словом такой, каким он и сам себя никогда ранее не знал! И он ликовал в душе – никакой он не извращенец! Он нормальный человек, психически здоровый и умеющий любить женщину. Настоящую, теплую, живую.

Отрада глаз моих, ты дум моих томленье

Мне без тебя не мил весь белый свет!

Твоих очей небесное свеченье

Навек во мне оставит томный след.

И тонкий стан, и волосы густые

В них сладко дремлет лучик золотой.

И твои речи – звонкие, простые

Что я ношу всегда в уме с собой.

Я для тебя достану с неба звезды

И брошу под ноги как россыпи песка.

Я жизнь свою отдам тебе с любовью

Ты – моя яркая, нетленная звезда!

    Эти строки - посвящение Женечке Гутельниковой, Саша Спесивкин сочинил в первую же ночь после их знакомства. Под Джо Дассена...

    В его сознании мир сузился до них двоих, как это всегда и происходит с нормальными влюбленными мужчинами. Ему шел 22-й год. Его избраннице было всего 17 лет. Они почти не расставались – вместе гуляли, любуясь природными красотами Сибири, говорили о жизни, литературе, поэзии. Саша читал ей стихи. И совершал поступки. Однажды приволок огромный букет шикарных чайных роз! Едва в руках помещалась охапка. Женя даже дар речи утратила на какое то время, так была поражена - столько цветов ей еще никогда в жизни не дарили!

- Ты что, клумбу обнес? – воскликнула она.

- Конечно клумбу. Конечно "обнес", - ответил он деловито.

    На дворе стоял 1991 год. Год великой смуты. «Перемен» требовали «наши сердца», «перемен» требовали «наши глаза». «Перемен», мы ждали «перемен»… И ожидания наши полностью оправдались!!!

    В очень скором времени, перенасытившись свободой, великому народу захочется чего-нибудь съестного. И выпить.

    А вот с хлебом насущным в стране победившей демократии с новоприобретенными ценностями и приоткрытым «железным занавесом» стало крайне напряженно - к концу 1991 года экономический кризис на территории бывшего СССР подошел к самой тяжелой фазе.

    Женечка, искренне ответившая взаимностью на любовь пылкого «скромняги» Саши, буквально носившего ее на руках, от родителей перешла жить в квартиру возлюбленного. По его настоянию и, как он заверил, в качестве супруги - пара приняла решение зарегистрировать свои отношения в самое ближайшее время.

    Мама Люда, разумеется, вначале была шокирована подобным стремительным развитием событий. Ее вовсе не грело делить своего «роднулечку» с какой-то «дешевкой».

- Эта хитрая девка не доведет тебя до добра, сердцем чую! – кричала Людмила Яковлевна, стуча кулаком себе в грудь.

    Она темпераментно и красноречиво прочитала своему неразумному Шурику объемную, содержательную лекцию о коварстве, корысти и двуличии молодых особ (точнее, особей), на что он только посмеялся. Когда же матушка принялась критиковать внешность его избранницы, указывая на физические недостатки – близорукость, короткие ноги – ее любящий сын неожиданно взбеленился и показал характер:

- Никогда больше не смей говорить в подобном тоне о Еньке! Это моя будущая жена, понятно тебе? И мне плевать, нравится тебе это или нет! И если любишь меня, то и ее придется принять. И полюбить. Да, полюбить!!!

    И тут слегка опешившая Людмила Яковлевна поняла, что ее любимый мальчик, ее кровиночка вырос, и из детеныша превратился в самца, которому необходима самка. И мать здесь лишняя.

    «Что ж, и он такой же, как все. Взяла все же верх его мужская животная сущность. А я в проигрыше. Выбора не осталось, мне и в самом деле остается лишь принять, все как есть, - справедливо решила она, по обыкновению от души нарыдавшись, – лишь бы счастлив был!».

    Дабы не мешать личной жизни сына, а еще более потому, что ее сердце не выдержало бы конкуренцию в виде присутствия невестки, убралась восвояси к дочери, снимающей маленькую квартирку - личная жизнь Надюши, в отличие от ее младшего брата, не складывалась.

    После ухода матери, Женя стала полноправной хозяйкой квартиры Спесивкиных. Она перевезла свои вещи, и, конечно, как и всякая женщина, сразу же начала устанавливать собственные порядки. Во-первых, передвинула с радостного согласия Саши и с его помощью нехитрую меблишку по собственному усмотрению, как посчитала более удобным и уютным.  

    На подоконниках появились ее любимые «кактусики», а на столах и тумбочках связанные ее проворными ручками трогательные накрахмаленные салфеточки и вазочки с искусственными и засушенными букетиками. Женя обожала заниматься рукоделием!

    С огромным трудом Спесивкин перетащил к себе большущую дорожную сумку возлюбленной, словно бы набитую камнями. Оказалось, Женины любимые книги. Около десятка женских романов. Среди них «Джен Эйр» Шарлотты Бронте и «Поющие в терновнике» Колина Маккалоу. В то время стали модными иностранные авторы, по сюжетам которых были сняты популярные сериалы, и романы их в стране загнивающего социализма раскупались как горячие пирожки. Енька зачитывалась трогательными, мелодраматичными историями! Остальные книги – толстые, с цветными яркими картинками – были на религиозные темы. Библейские истории и, конечно, Библия.

- Зачем тебе этот мусор? – не без удивления спросил Саша.

- Да какой же это мусор, ты что? – захлопала она длинными ресницами. – Библия – книга книг, и Библейские истории очень интересны. В них столько житейской мудрости!

« «Библия – книга книг», «житейской мудрости», - мысленно усмехаясь, повторил про себя Спесивкин, но виду не подал. – А дури полно в ее очаровательной головке! Ну, ничего, с этим я справлюсь». А вслух спросил:

- Ты может, и церковь посещаешь?

- Да не особо, грешные мы! – грустно отмахнулась она. – Так, по праздникам только с мамой ходим. На Пасху, Рождество.

«Не фиг там делать и по праздникам», - подумал жених.

    Час от часу не легче! Вслед за книгами Енечка извлекла из сумки три иконы – Богоматери с младенцем, Иисуса Христа и Николая Чудотворца, и трепетно протерев полотенцем, аккуратно выставила их на полки.

    «Ну, спасибо, хоть кадило не поцепила», - подумал Саша, но смолчал и на этот раз.

    Кроме противоположных взглядов на религию, других нестыковок с невестой Спесивкин не обнаружил. Веселая, разговорчивая, участливая – Женя оказалась превосходной хозяйкой и чистюлей. Он отдавал ей все вырученные деньги, отметив, что девушка чрезвычайно экономна и в затратах строга – никогда ничего лишнего себе не позволяет, а напротив – находит, где подешевле. И знает, как достать, что, пожалуй, самое главное при совершенно голых прилавках и талонно-карточной системе распределения, все еще действующей в стране в 1991году.

    Она придумывала оригинальные, вкусные блюда из самых простых продуктов и старалась необычно сервировать стол, чтобы порадовать любимого…

    По вечерам они садились пировать. Было уютно от салфеточек, букетиков, горячей еды. А еще от мысли, что сейчас они уединяться, чтобы сладко-сладко, безоглядно отдаться друг другу. Дурея от счастья, молодые делали открытия в интимной близости. Ими двигала любовь!

    Жаль только, что Женя привыкла к тишине. От громкой музыки у девушки начиналась мигрень.

6.

    Женя не переносила громкую музыку, и Саша шел ей навстречу – «меломанил» на всю катушку только когда она куда-нибудь уходила. При ней же громкость приглушал до «нельзя». Как он считал. Но она все равно дулась. Она оказалась ужасно обидчивой, его Енюша, и могла рассерженно и надолго уйти в себя из-за сущих пустяков, на ровном месте. Ей было совершенно наплевать на испорченное настроение Саши. Она наглухо закрывала глаза на то, что ее не пробивная холодность леденит его трепетно любящую,  чуткую душу, заставляя мучительно страдать от ее эгоизма… А еще она постоянно бегала к своей мамаше и подолгу с ней о чем-то трепалась…

     Зачем, когда у нее есть он?.. Обожающий, подстраивающий под нее свое дыхание, всегда готовый выслушать и дать совет как более старший, а потому и более опытный человек! Может быть, мать с дочерью секретничают о нем? Его обсуждают? Его, мужчину, который самый лучший кусок кладет в ее прекрасный, всегда  улыбающийся ротик, сам порой не доедая, и отдается в ее власть весь, весь без остатка!.. Александр Спесивкин - жених и будущий муж - пребывал в сумасшедшем смятении от непонятных ему нелепых странностей в поведении невесты.

    Закономерно, что когда пара влюбленных людей перенасытилась сексом, началась самая обычная притирка. Естественное для периода ухаживания «цветное оперение» - кокетство, понемногу развеялось, и на поверхность всплыли истинные человеческие черты характера, за любовным дурманом ранее не замечаемые.

    Евгения Гутельникова, в свои 17 лет, оказалась достаточно сформировавшимся человеком со своими твердыми взглядами на мир и сложным, упрямым характером – мятежным и не управляемым! А вовсе не податливым мягким пластилином, каковым желал видеть ее будущий супруг. Он то, наивная душа, ни секунды не сомневался, что Енечка станет безоговорочно и радостно во всем подчиняться ему, мужчине - главе, опытному и сильному вожаку… Но не тут то было!

    «Права была мать, права!» - с горечью частенько подумывал Спесивкин, еще более мучаясь от того, что не переставал любить и желать Женю. А она словно бы отчуждалась… С каждым днем. Но почему? Что он делает не так? Ему казалось, он сходит с ума.

    Особенно, когда после ссор она уходила в свой родной дом и не возвращалась ночевать. Он буквально прыгал на стены. От страха перед одиночеством, от сосущей тоски его словно бы разрывало на части! Он прислушивался к каждому шороху, вновь и вновь подбегая к двери и заглядывая в глазок: «Вдруг одумается, вернется?». Всегда напрасно: она была беспощадна!!!

    И Спесивкин с ужасом почувствовал, как заболевает… Что то неадекватное стало с ним происходить: повышенная нервозность, нарушение сна, и, что всего отвратительнее – вернулась лихорадка, мучавшая его с детства, когда с ними еще жил их весельчак-папа.

    Ночи без Жени превращались в ад: он колотился так, что покрывался испариной и едва удерживался на трясущихся ослабленных ногах. Даже любимая музыка не отвлекала - напротив, стала бить по голове, по нервам, доводя то тошноты. Невыносимое состояние, хотелось наложить на себя руки!

    Твердо решил положить этому конец. А по сему, когда после очередной ссоры девушка попыталась выйти из квартиры, дверь оказалась запертой. На просьбы отдать ей ключ, Саша никак не отреагировал, а только еще громче врубил музыку. Тогда разгневанная невеста размахнулась, и влепила ему звонкую пощечину.

    Все остальное произошло в считанные секунды: Спесивкин соскочил со стула, и прямым ударом кулака в лоб свалил девушку с ног. Мгновенно лишившись сознания, она рухнула на пол как подкошенная. Взбешенный, он сел на нее сверху и еще дважды с силой ударил по лицу…

    И только тогда пришел в себя и осознал произошедшее… Испугался. Подхватив ее на руки, перенес на диван. Начал целовать, тормошить… Она не реагировала. Побежал на кухню, и, наполнив пульверизатор для полива цветов, обильно окатил ее холодной водой.

    Но ни одна мышца на побелевшем, кукольном лице Жени не дрогнула. Она находилась в глубоком обмороке. Трясущимися от волнения руками Спесивкин попытался нащупать пульс… С трудом ему это удалось, и он облегченно вздохнул: «Жива!».

    Жутко устав от происходящего, он вдруг почувствовал себя совершенно опустошенным и обессилившим, и, свернувшись клубочком на полу рядом с диваном, где лежала Женя, мгновенно забылся сном, словно бы провалившись в глубокую черную бездну…

    Когда он открыл глаза, уже брезжил рассвет. Вспомнив все, он вскочил на ноги. Нестерпимо болела спина от твердого пола. Женя сидела на диване, поджав под себя ноги, и даже при тусклом утреннем мерцании из окошка было видно, что пол лица, а так же виднеющееся из-за пряди кудрявых волос крохотное ухо у нее не просто синие, а скорее черные… Подобных жутких гематом Саша не видел даже на фото криминальных трупов.

    Он рухнул на колени, и, подползая к избитой невесте, в голос разрыдался. Он зарыл свое лицо в ее коленки и, возложив холодные белые Женины ладошки себе на голову, стал умолять о прощении, умолять! Сбивчиво рассказывая, как он любит ее, как не может без нее жить, как тело и душа его смертельно тоскуют, когда ее нет рядом…

    И она вдруг простила. Как то сразу – спокойно и не проронив ни единого слова.

    Саша лег с ней. Произошедшая интимная близость подарила ему такой по силе и продолжительности оргазм, каких он никогда не испытывал ранее!

    И все бы хорошо, но дня через четыре объявилась Енькина почтенная матушка. Она иногда заносила им продукты. Делилась, если удавалось что то «урвать». За это время гематома, конечно, сойти с лица избитой девушки еще не успела, и лишь из черной превратилась в фиолетовую с желтизной. Женя не выдала жениха, соврав матери, что соскользнула с края ванны, когда вешала белье. И приложилась о бачок. По лицу будущей тещи, а еще по переполненным ненавистью взглядам, какие она гневно бросала на Сашу, было видно, что она не верит ни единому слову дочери… Неожиданно Женя предательски разревелась и сообщила о вот уже несколько дней непрекращающихся головных болях. Мать тут же помогла ей одеться и повела в больницу.

    Спесивкин семенил следом как побитый пес. У Жени обнаружили сотрясение мозга и травму головы и  положили на стационарное лечение в нейрохирургическое отделение. И снова он остался один! Один-одинешенек в неимоверно долгой, пугающий ночи. А на следующее утро, после мучительной, холодящей кровь темени и пожирающего мозг одиночества, к нему заявилась мать Жени. Не поздоровавшись, она уверенно прошла в квартиру и молча, бесцеремонно стала собирать ее вещи.

    Спесивкин затрепетал, как осиновый лист:

- Что Вы делаете?

- Как что я делаю? Не видишь – собираю вещи своей дочери.

- Но почему? Зачем?

- А затем, - резко оборвала она. – Надо было вообще-то предупреждать, что ты в сумасшедшем доме лечился. Принято сообщать об этом, если ты не в курсе. Знай мы сей факт ранее, ни по чем бы тебя к Женечке не подпустили.

- Но я… я вылечился! Я здоров!

- Да уж, «здоров» - нечего сказать!

- Да я вовсе и не был сумасшедшим - из-за глупости по малолетству попал, мать от колонии отмазала…

- А! Изумительно – ты еще и уголовник!

- Вы не имеете права решать за нее!!!

- Знаешь что, прощелыга, не смей разговаривать со мной на повышенных тонах и глазками своими не сверкай тут. Я тебя не боюсь, слава богу! – лицо ее исказила ненависть. - Никто и не решает за нее. Это Женечка попросила меня забрать вещи и проститься с тобой навсегда. От ее имени. Чему мы все очень рады, я сразу поняла, что ты ей не пара. И что она только нашла в тебе?..

    Спесивкин почувствовал, как ледяные мурашки забегали у него по спине: и кто им доложил про психиатрическую больницу? Он так боялся этого! Лучше бы сам сказал… Однако, как же она жестока - прощаться через эту старую мегеру! Неужели после всего, что у них было, его ненаглядная Енюша не способна найти и двух добрых слов для него?!

    После ухода несостоявшейся тещи он бесцельно, не находя себе места, какое то время метался по комнате словно раненый зверь.  Из динамика звучал голос обожаемого и такого близкого по духу Оззи Осборна. Он пел о боли от одиночества, о печали в глазах, в которых нет слез. Он воспевал жизнь его, Саши, тщетно ищущего любви и разочаровавшегося в Боге, и Бог от него отвернулся! Все точно о нем, давно позабывшем радость и что такое - жить!

    В бессильном бешенстве Саша несколько раз что есть силы ударил кулаком о стену. Из разбитых костяшек засочилась кровь, но боль отрезвила его: нет, он не сдастся! Он будет бороться за свою любовь до последнего, чего бы это ему не стоило! Все равно для него нет жизни без нее!

    Не разбирая дороги, Спесивкин помчался в больницу. К своей Енечке.

    Игнорируя протесты дежурной медсестры, ворвался в палату к любимой. Она отреагировала холодностью. И снова уговоры, мольбы и слезы! Еще и еще, разрывающие его истерзанную душу. А она равнодушно молчала, на все увещевания тупо, как овца, уставившись в стену…

    И вновь словно бес обуял Спесивкина – вконец утратив терпение, он двинул кулаком ей в лицо… Женя как то странно всхлипнула - словно бы не голосом, а каким то диким, животным воплем…

    Сбежался медперсонал и агрессивного влюбленного выставили вон.

    Однако после выписки Женя неожиданно вернулась в квартиру жениха-тирана. Вероятно, и дома с мамой, поедающей ее за связь с «психически больным уродом», жизнь медом не казалась. Ее вещи заняли прежние места, а в глазах появилось нечто, чего не было ранее – какая-то тоска, смешанная с покорностью, словно бы она жертвенно отдается во власть неизбежности… За это и получала. Иногда, для ума.

    В скором времени Женя вдруг обвязала голову платком, словно мусульманка, и стала носить исключительно темные юбки в пол. Кроме того, каждый вечер она читала религиозную литературу - не только свои «переполненные мудростью» Библейские истории и Библию, но и невесть откуда принесенные православные газеты и журналы.

    Спесивкина это очень настораживало: лучше бы она оставалась прежней – непокорной, взбалмошной, веселой болтушкой! Но Женя, хоть и жила с ним под одной крышей и безропотно выполняла все обязанности законной супруги, но все больше отчуждалась от него,  замыкаясь в собственном мире, где не было места давно уже не любимому ею Шурику, как бы он ни махал кулаками! И он это чувствовал и раздражался еще более.  

Далее >