Всем почитателям моего писательского дарования посвящаю.

«В деревне Бог живет не по углам,
как думают насмешники, а всюду.
Он освящает кровлю и посуду
и честно двери делит пополам.
В деревне Он - в избытке. В чугуне
Он варит по субботам чечевицу,
приплясывает сонно на огне,
подмигивает мне, как очевидцу.
Он изгороди ставит. Выдает
девицу за лесничего. И в шутку
устраивает вечный недолет
объездчику, стреляющему в утку.
Возможность же все это наблюдать,
к осеннему прислушиваясь свисту,
единственная, в общем, благодать,
доступная в деревне атеисту»

                                                               (И. Бродский)

1.

    Они были до умопомрачения одинаковы, наши добрые соседушки – моя подружка шестилетняя Светка и ее мать тетя Наташа. Обе яркие, породистые: белокожие, конопатые, с огненно-рыжими, пахнущими луговой ромашкой густющими волосами. Жесткими, как солома. И карими глазами - раскосыми, что делало их, русских по всем реестрам уроженок Архангельской области очень похожими на азиаток. В зависимости от освещения глаза Светки, как и тети Наташи, чудесным образом меняли свой оттенок, временами превращаясь то в светлые - почти  желтые, то в темно-коричневые, из-за расширенных зрачков кажущимися черными. Уникальные глаза!

    И щербинка между передними зубами – мелкими, ровными и белыми словно жемчужинки, имелась у обеих. И ямочки на щеках. Бывает же такое! Поразительное сходство.

    И характеры один в один – непоседливые болтушки-хохотушки. Единственное отличие дочери от матери состояло в том, что Светка была тощенькой девчухой, а тетя Наташа высокой крупной женщиной. Однако эту непохожесть исправляло время – подрастая, Светка медленно, но верно перенимала мамкину гордую стать.

    Бог щедро наделил тетю Наташу великолепным бюстом. Когда она входила в помещение, сначала плавно  вкатывалась ее большущая, высоко поднятая грудь, и только вслед за ней, соблазнительно покачивая широкими необъятными бедрами, показывалась ее обладательница.

    Завистливые бабы неприязненно фыркали ей вслед, а все без исключения мужики подолгу сопровождали красавицу затуманенными, притупленными взорами, от чего ее и без того никогда не сходящий с кругленьких щечек румянец воспламенялся цветом спелого томата.

    Несмотря на незаурядную внешность и добрейшую натуру, судьба тети Наташи складывалась тяжко. Стремясь поскорее выбраться из бедной, многодетной семьи с люто пьющим отцом, она выскочила замуж в 17 лет за простого соседского парня Петю, которого знала с детства. Веселого, милого и внимательного, как ей казалось. Вскоре родила дочь Светланку.

    Но надежды на счастье не оправдались – отец Светки запил столь же самозабвенно, как и дед. Кроме того, характер у него проявился наисквернейший – работать он не желал, с людьми не ладил, а молодую красавицу жену не ценил и не уважал. Ко всему прочему, начал еще и побивать.

    Но тетя Наташа все равно верила в лучшее, искренне полагая, что суженый все же напьется когда-нибудь, да и завяжет навсегда и жизнь наладится.

    Вымотанная нищетой и издевательствами, она не теряла надежду до тех пор, пока он не скончался. Скоропалительно, не красиво - так и не сумев выйти с двухнедельного запоя. Отходя в лучший мир, он, впрочем, успел извиниться перед своей женщиной, пусть и своеобразно. Едва ворочая во рту распухшим языком, он просипел: «Натаха, че вылупилась? Сдыхаю я, давай доктора!».

    Однако «дать доктора» было нереально, потому что в глухой северной деревушке на отшибе Вселенной, где они прозябали жизнь, не имелось даже фельдшера. Да она и добежать то никуда не успела бы, так стремительно остекленели его вытаращенные, полные удивления глаза. За извинение же его финальную фразу Наталья приняла потому, что услышала из уст «милого Пети» свое имя! Оно прозвучало фантастическим проявлением любви и внимания, поскольку иначе как к «тупой овце», «лошади Ворошилова» и «драной козе» он к ней давно уже не обращался.

    Рыдая на похоронах перед  соседками и родственниками, она радовалась в душе, пусть и стыдясь своих чувств. Как камень свалился…

    Свято место пусто не бывает - вскоре нарисовался Егор Владимирович. Пожилой холостяк в шляпе пирожком и с портфелем. При должности. Мимо проезжал, и так ему местная вдовствующая молодка глянулась, что забрал «с дитем» к себе в районный центр. Да не просто, а честь по чести – оформил отношения.

    Завидовали Наталье односельчанки неимоверно!

2.

    Егор Владимирович жил с нами по соседству. Двор в двор, отделенный невысоким заборчиком и кустарниками малины и черной смородины. Он происходил из местных, гордо именовал себя «помором», а мои родители, волею судеб заброшенные в этот северный, таежный поселок Архангельской области, куда ссылались политзаключенные, снимали у старушки-хозяйки половину дома. Именно в этих местах в свое время отбывал срок за тунеядство поэт Иосиф Бродский, к творчеству которого весьма уважительно относился мой отец.  Как он частенько говаривал, «на отшибе земли, у лукавого на куличках от цивилизации».

    Со Светкой мы находились в одной возрастной категории, а посему познакомились немедленно, как только они с матерью въехали в дом Егора Влаимировича. И сразу же подружились. Она, впрочем, была старше меня на год – мне не исполнилось еще и пяти, а ей было без малого шесть лет, чем она очень гордилась и систематически выказывала мне как «мелочи» всяческое презрение. Я не обижалась, потому что она и впрямь выглядела старше, была мудрее и проворнее меня. Я многому училась у нее и безмерно ликовала, что закончилось мое скучное, тягучее одиночество.

    Родители мои целыми днями пропадали на работе, Светкин отчим отсутствовал и вовсе по нескольку дней, мотаясь по служебной надобности, и в непогоду мы дни напролет просиживали в их чисто убранном, тепло натопленном доме. Домохозяйствующая тетя Наташа по-соседски присматривала за нами обеими.

    Она угощала нас пирогами и блинами. А варенье варила ну просто фантастическое, особенно из северной ягоды морошки – никогда в жизни не едала потом более вкусного!

    В погожие деньки мы гуляли, в основном на лугу за домом - зимой валялись в сугробах и строили баб, а летом собирали полевые цветы, плели венки и рассматривали насекомых. Над некоторыми глумились и не без удовольствия: большущим оводам зацепляли за шею петли из ниток и бегали с ними, словно с воздушными шарами. Живые «шарики» стремясь заполучить свободу, проделывали всяческие кренделя – ужасно занятно! Иногда мы связывали «кровососиков» (как называла их всезнающая Светка) по трое, сцепив разными концами «поводков». Хохотали до коликов, когда глупые насекомые разлетались в разные стороны и валились в траву, не сумев перетянуть друг друга.

    Иногда устраивали мушиные бега, оторвав мухам крылья и подталкивая их соломинками. То же проделывали с крохотными земляными лягушками. На их хрупкие жизни, впрочем, не покушаясь. И отлавливали мелких ящериц. Только вот оторвать хвост ни одной из них нам так и не удалось, как мы ни силились. Странно, ведь местные старухи нам рассказали, что если ящерице наступить на хвост, она в целях самозащиты сбросит его и отрастит себе новый…

    Как и все дети, мы любили шкодить. Основное наше хулиганство заключалось в препирательствах с соседками, которые по поводу и без него делали нам замечания и навязывались с нравоучениями. Особенно изощренно огрызалась Светка, поэтому ее справедливо почитали за главаря нашей мини-банды и наградили прозвищем «Рыжая». Я же воспринималась ими как несмышленая, невинная жертва оторвиголовы.

    Напрасно они меня недооценивали! Фестивалить вскоре я навострилась ничуть не менее качественно своей продвинутой подружки и все чаще с радостью принимала на себя роль заводилы. Именно я придумала дразнить злющего как черт петуха одной из соседок – бабы Насти.

    Ухаживая за повсюду снующими курами, он выходил на дорогу со двора, а мы с длиннющими прутьями неожиданно подкрадывались из-за угла и стегали его. Петух сатанел от бешенства и, вытянув шею, на всех парах несся за нами. Мы забегали в свой двор и запирали калитку. Далее повисали на заборе и продолжали дразнить его, корча рожи и улюлюкая.

    От злости его буквально выворачивало! А мы обалдевали от восторга!!!

    В итоге он так озверел, что когда к бабе Насте приехал в гости сын и вышел из машины, петух стремительно подлетел к нему и насел на голову, оцарапав в кровь.

    …Мы безмерно огорчились, утратив такую славную игрушку – после этого происшествия баба Настя сварила из «паскуды» суп…

    Со Светкой мне было ужасно весело! Я так  к ней привязалась, что любой день, проведенный без нее, казался мне каторгой.

    На нашей улице дом в дом жили одни старухи. Они словно бы заполонили всю округу своей аморфной, угасающей аурой и появление любого нового человека расценивалось нами как праздничное событие. Поэтому мы несказанно обрадовались, когда в один из соседних домов вселились новенькие. Молодой доктор Сергей Владленович, после института получивший место участкового врача в Центральной поселковой больнице со своей семьей. Это был высокий худой очкарик – светлоглазый, носатый, весь в мелких кудрях, словно в клоунском парике, при этом не слишком общительный а, пожалуй, что и высокомерный; его жена Анна – приветливая скромница, но слишком уж тихушно-нелюдимая, с нездоровым, землистым цветом лица – измученная тяжело протекающей беременностью и их двухмесячная дочурка Лидочка. Бесконечно орущая.

    Пусть и виделись они нам странными, но с их появлением всем сделалось как то веселее, радостнее. Потому, наверное, что на фоне «праздника жизни» - непрекращающегося визга младенца, у которого «пучило живот» - такой диагноз пожилые соседки незамедлительно установили ребенку – старушачьи витающие повсюду кладбищенские настроения поколебались.

    Лидочка оказалась чрезвычайно болезненной. Собственную дочь Сергей Владленович лечить, видимо, не решался, а посему частенько и надолго отправлял на пару с матерью в областную больницу, где трудились его закадычные однокурсники. «Заклятые друзья», как он шутил, когда иногда по-соседски забредал к моему отцу запрокинуть рюмочку-другую.

    Они сразу нашли общий язык, а я подслушивала. Не то, чтобы я испытывала необходимость в их нетрезвых мужских откровениях, просто спала за тонкой перегородкой, и все было слышно. К новому соседу я обращалась «Владич» потому что не имела способности произнести его отчество целиком, а к уважаемым людям «дядя» не обращаются – так меня учил отец.

    Вот я и узнала, что в жены «порядочную девушку Анютку» Владичу навязали родители, а она оказалась «неумехой», к тому же болезненной и ребенка родила нездорового, тогда как он мечтал о сыне-богатыре. Да и вообще, как женщина она «ни рыба, ни мясо», одна маета ему с ней.

     Отец сочувствовал…

    Я ничего не поняла из его рассказа и пришла в замешательство: что значит «ни рыба ни мясо»? Он что, есть ее, что ли, собирается? Поэтому весь их разговор на следующий же день передала Светке, как более опытной в амурных вопросах. Для расшифровки.

    Светка долго хохотала над моей несмышленостью и пообещала все разъяснить «наглядно». В смысле – чего Сереге (так она фамильярно называла доктора) не достает с «недотрогой Анькой».

    Бог весть, откуда она знала такие слова, но я благоразумно скрыла свою неосведомленность, дабы в очередной раз не угодить в «тупицы», тем более что ждать пришлось недолго.

3.

    Стояли теплые и солнечные июньские деньки, очень редкие для севера. С улицы нас было не загнать до самых сумерек. Выскакивали с раннего утра и в дом забегали только чтобы ухватить что-нибудь из съестного.

    И вот Светка зашла за мной и заговорчески зашипела, увлекая за собой. Мы подошли к ее дому. Был он особенный – двухэтажный, причем основное жилое помещение располагалось на втором этаже. Войдя в небольшую прихожую, надо было подняться по лестнице на один пролет и там, на возвышении находился первый этаж. Он состоял из одной просторной комнаты и был заперт дверью. При строительстве дом предназначался для двух семей.

    Мы очень тихо подобрались к этой двери, и Светка жестами указала мне на замочную скважину. Надо заметить, что замки в ту пору делали массивные, такими же и ключи к ним – наподобие того, что Тортилла презентовала Буратино. Замочные скважины были огромными! По настоянию Светки я немного наклонилась и заглянула в этот импровизированный широкий глазок.

    От увиденного у меня перехватило дыхание: совершенно голая тетя Наташа стояла на четвереньках на полу, а доктор Владич - в расстегнутой рубахе и без штанов - пристроился сзади к ее огромной попе и совершал непонятные мне, резкие устрашающие движения…

    Я ужасно испугалась, потому что тетя Наташа странно, не по-человечески выгибалась, стонала и всхлипывала. Она закатывала глаза, а ее большущие груди свисали до пола и трепыхались, словно знамена на ветру, звучно выстукивая по телу…

    В первые мгновения я подумала, что Владич ее убивает! Однако наткнувшись на Светкино отстраненное выражение лица, умерила свой испуг. Светка наблюдала мое замешательство, хоть и не подавала виду, и была рада произведенному на меня эффекту.

- Они уже давно ябуться, с весны, - разыгрывая равнодушие, разъясняла она, вальяжно раскинувшись на траве и наигранно зевая, когда мы покинули дом. - Мне даже наскучило смотреть. В следующий раз сначала позову, все глянешь – такое вытворяют!

    И присвистнула, как пацан.

- И часто они?.. – наконец, вышла я из оцепенения.

- Дак почти каждый день, когда Егорка уезжает. Он же старый, у него не стоит.

    «Егоркой» она называла отчима только за глаза. К нему же обращалась исключительно «папка», за что пользовалась его особенной любовью и вниманием, щедро воплощаемыми в конфеты и подарки.

- А твои папашка с мамкой часто ябуться?.. – деловито поинтересовалась Светка.

    Я густо покраснела и, не успев подумать, ляпнула глупость:

- Мои такими гадостями не занимаются.

- Ха, «не занимаются»! «Гадостями»! Тупица, ты то как появилась? Дети только так бывают.

- И что же, у Владича с твоей мамкой тоже будет ребенок? – попыталась съязвить я, впервые обидевшись на «тупицу».

- Надеюсь, - невозмутимо отвечала Светка. – На Егорку надежд никаких, а мне-то надо сестру или брата. А Серега вон всякий раз без кандона.

    Всю ночь я промаялась бессонницей. Передо мной стояла жуткая картинка увиденного накануне: раскрасневшееся лицо Владича, его тощие волосатые ноги, мотыляющиеся груди тети Наташи и неотступно преследовали  новые слова: «ябуться» и какая то «кандона»… Выяснить у Светки, что это такое я постеснялась, дабы не быть в очередной раз ею осмеянной.

    Я была поражена, что люди – такие добрые, хорошие и спокойные, способны превращаться в диких животных. А еще я силилась понять, что означает «не стоит»… Мне вспоминалось довольно противное лицо отчима Светки и его выбритый череп с омерзительной большой бородавкой. Не стоит… Что же у него может «не стоять»?!

    Все это вызывало во мне чувство брезгливости, но вместе с тем и любопытства.

    Поэтому на следующее утро я с большим интересом вновь отправилась подглядывать за ни о чем неподозревающими страстными любовниками. Теперь уже морально подготовленная, и, можно сказать, в вопросах половой любви подкованная.

    На этот раз было еще интереснее и очень, очень смешно…

    И по истечении многих лет, прожив довольно таки долгую, содержательную жизнь и даже просмотрев кинофильм американо-итальянских производителей «Калигула», я вспоминаю акты любви тети Наташи и Владича не без уважения – большие они были выдумщики, и это в эпоху развитого социализма! Камасутра отдыхает - просто молодцы! Низкий им поклон за мою раннюю эрудицию.

    А в то летнее утро я впервые увидела нечто, что торчало у доктора между ног, когда он вытащил это из партнерши, чтобы поменять позу. И вновь испытала потрясение! Как же он носит в штанах такую огромную штуку? Как она может там помещаться и даже не мешает ему ходить, не путается между ногами?!

    Все это было для меня дивом, ребусом, требующим разгадки. Поэтому я стала слоняться у его двора, когда он бродил в плавках, подглядывая за ним через щели в заборе.

    И совсем уж странно – ничего особенного между ног у Владича не наблюдалось, напротив – вырисовывалось нечто маленькое, тогда как огромная штука бесследно исчезала…

    Но потом она появлялась вновь и вновь, чтобы проникнуть в тетю Наташу!

    Чудо.

4.

    Вскоре подглядывание за любовниками стало для нас частью игры, таким же обыденным и привычным делом, как, к примеру, наблюдение за полевыми насекомыми и рептилиями или лошадками - неподалеку от нас располагалась ферма, где их разводили. Мы обожали лошадей и частенько бегали полюбоваться этими чудесными животными, погладить им гривы и покормить с руки. А еще поболтать с ними - они представлялись нам умными существами, почти как люди, только не обладающими даром речи.

    Добрый конюх дядя Слава, маленький сухой человек неопределенного возраста,  угощал нас горохом, коим кормил своих питомцев. Едва созревший горох казался очень сладким и нереально вкусным!

    Иногда, когда дядя Слава пребывал слегка под шафе и в превосходном расположении духа, поддавался на наши уговоры и позволял прокатиться верхом. На самых смирных коняшках, конечно, но мы очень гордились и восторгались, получая свою порцию адреналина.

    И вот с недавних пор у нас появились новые желания.

    После просмотра страстной половой любви нам со Светкой, ранее на мальчишек не обращающих внимания, вдруг возжелалось мужского общества. Вскоре для содержательного общения вокруг нас собралась целая компания, около десятка человек со всей округи.

    Мы просиживали на лавочках или на бревнах на лугу до темноты и болтали. Часами, не переставая смеяться ни на минуту. О чем, я уже не помню, помню только, что старшие мальчики рассказывали анекдоты. Матерные и пошлые до жути! Однако меня, пятилетнюю девочку, еще совсем недавно вздрагивающую от любого грубого слова, совершенно перестало это затрагивать. Даже доставляло доселе незнакомое, довольно сильное удовольствие. 

    Благодаря нашим новым друзьям я погрузилась в «мир открытий чудных» - я узнала, что поэзия может быть значительно более занятной, чем сказки Пушкина или стихи Овсея Дриза и Агнии Барто, что читал мне перед сном отец. Мальчишки ознакомили меня с новым жанром в литературе, именуемым черный юмор - это были четверостишья про зверски замученного играющими в гестапо детьми сантехника Потапова, маленького мальчика, нашедшего пулемет и учинившего в деревне расправу и все в таком духе.

    Из каких источников деревенские дети черпали все новые и новые стишки, для меня остается загадкой, но декламировалось их великое множество и популярность среди нас они имели колоссальную!

    Однако какую бы тему мы ни затрагивали, неизменно возвращались к главному вопросу - репродуктивной функции человека. Самый старший из нас, девятилетний Мишка, стащил у отца порнографические снимки и, деловито покуривая, демонстрировал их всей честной компании. Качества они были ужасного – потрепанные, черно-белые, с желтыми разводами и сальными пятнами, но я поразилась, какие у женщин бывают огромные, нереально вывернутые половые органы. Ну, просто коровы какие то, а не женщины! Мерзость.

    Я чувствовала, как меняется мое отношение к людям - я стала смотреть на взрослых с подозрением и неприязнью, я переставала их любить и доверять им так, как раньше.

    Во мне зародились настороженность и недоверие к окружающим.

    Я взрослела.

    Порно-открытки сделали Мишку главным авторитетом нашей компании.

    Этого Светка, стремящаяся к лидерству во всем и везде, снести не смогла. Поэтому и выложила все про свою мать и Серегу Владича, осмеяв Мишкины «дурацкие картинки для сопляков».

    До глубины души обиженный Мишка потребовал доказательств.

    Таким образом за предающейся пороку парочкой стали наблюдать и наши друзья. От просмотров мальчишки получали еще большее удовольствие, чем мы, потому что созерцать половое слияние могли неустанно. Предприимчивая Светка сообразила извлечь из ситуации выгоду – взимать с них повременную оплату за просмотр. Деньгами ли, конфетами или фруктами.

    Зажили мы с подружкой богато!

    Но к середине осени всеобщая идиллия внезапно и стремительно прервалась…

    Выяснилось, что у дочки Владича Лидочки астма, а вовсе не колики в животе, как полагали старухи, и семья доктора в один день собралась и съехала. В среднюю полосу к родителям – жить на севере с таким ребенком приравнивалось к его убийству, только смена климата и могла спасти маленькую Лидочку.

    …Сказать, что мы были огорчены – ничего не сказать. Мир потускнел.

    А по весне тетя Наташа родила шикарного здорового мальчугана, настоящего богатыря! Витающий на седьмом небе от счастья Егор Владимирович готов был на руках носить свою обожаемую женушку, которая после беременности и родов пуще прежнего похорошела и разрумянилась, словно спелое наливное яблочко.

    Мальчика назвали Артемом, что в переводе с греческого означает «здоровый, крепкий, невредимый».

    Все дети из нашей любознательной компашки полюбили общительного, с рождения спокойного ребенка. Мы возились с ним дни напролет, словно с живой куклой.

    Светлоглазый крепыш ни на златовласую маму, ни на лысеющего папу Егора похож не был. Он обладал необычайно пышной кудрявой шевелюрой…

    На расспросы любопытствующих, в кого у сына такой волос, тетя Наташа неизменно отвечала, что в ее дедушку по матери - один в один! И мечтательно улыбалась, еще гуще заливаясь румянцем.

    А Светка заговорчески подмигивала мне своим раскосым, хитрым каре-желто-черным глазом. Невесть в кого азиатским среди северных славян…

    Не иначе тоже в какого-нибудь «дедушку по матери» - заезжего потомка Чингисхана!

    Рыжая. Ух!!!

    Кое-кто из прозорливых соседок шутил: «Какой серьезный у нас Артем Егорович! Наверное, будет доктором». Но все без исключения умилялись щекастому красавчику и стремились подхватить его на руки или потискать. Или и то и другое – он с готовностью тянулся к каждому.

    Я очень радовалась Темке, ощущая свою причастность к его появлению на свет. И даже собственное участие в его зачатии!

2013 г.