3

     А баба Фая, между тем, уже успела собрать «благодарных» слушателей в лице двух мамочек с детьми. Они часто гуляли во дворе и имели от нее меткие прозвища: высоченную Аню "за глаза" старуха называла не иначе как «баскетболистка», а ее подружку, маленькую круглую толстушку Таню «колобочек». Их годовалых пацанят соответственно – "чемпион", и "рогалик".

     Притормозила баба Фая и соседа - помятого пожилого отставника с пакетиком, в недобрый час выскочившего за опохмеляловым. Этот худой, сильно помятый дедок, совсем опустился после смерти жены. На лице товарища подполковника отражалась мука, вызванная долгой зависимостью от этанола, и организм требовал новой порции, но перечить бабе Фае Палыч (так его все называли), не рискнул, и, переминаясь с ноги на ногу, страдальчески улыбался в ожидании рассказа.

- Очередная годовщина как раз, как Веник завесился, - продолжала Фая, уже не обращая на Сашу внимания. – В 1937 году, так же на третью ночь разыгравшейся стихии. Во-от на этой осине! Сук спиленный и сейчас видать, - задрала голову баба Фая. И действительно: высоко на осине, не смотря на выросшие вокруг ветки, торчал толстый, круглый спил.

- Тогда эта ветка росла как раз на уровне 2 этажа, где сейчас Шура живет. Как Венька то завесился, обломилась. Но сломаться до конца ей балкон не дал, зацепилась за него.

     Не сразу до Саши дошел смысл сказанного: на той осине, которая так страшно приснилась ей сегодня, действительно повесился человек? И как раз сегодня очередная годовщина суицида?! Вот те раз! Саша невольно остановилась и прислушалась к рассказу.

   «Да, такая же точно гроза, - продолжала свой рассказ баба Фая, - последний раз наблюдалась в Химках в 1937 году, когда после пяти лет строительства канала имени Москвы у нас был отстроен Северный речной порт, как раз к открытию навигации. Точно помню дату – 2 мая 1937 года: из Горького флотилия теплоходов впервые прошла по каналу.

- Митрофановна, ты не отвлекайся! Уж начала про висельника, так и рассказывай, причем тут канал то с флотилией? - перебил  Палыч.

- А ты не спеши, балаболка! Так вот ночью 2 мая, как и сейчас, началась эта трехдневная стихия. Люди и решили, что природа устала от вмешательства человека, и мстит. Но я думаю, что это своими делами неправедными мы Бога прогневили!

- Бога то не очень вы жаловали в то время, – не унимался подполковник запаса.

- Тебе то откуда знать? – все тем же тоном продолжала баба Фая. – Ты, Женя, пить прекращай – язык вон во рту уже еле ворочается! Сам грязный, вонючий. Так и кони двинешь. А батя твой Пал Палыч – какой мужик был хороший, спортсмен, работяга!

- Че вонючий то, - обиделся Палыч, – в воскресенье мылся! А батьку моего расстреляли, я только родился тогда.

И Палыч грязным рукавом начал растирать проступившие слезы. Видно было, что «старые дрожжи» ожили на солнце, и отставника заметно развезло. Фая подозрительно на него взглянула, и продолжала уверенно и строго:

- Всех тогда гребли. Страшно, непостижимо, - да! – но Ленин, Троцкий иже с ними посеяли такое мракобесие в умах, выкурить из голов которое было невозможно! Сталин возрождал страну. Из пепелища поднимал, из руин!

    «Вам бы учителем истории работать, Фаина Митрофановна!», - подумала Саша. Она всмотрелась в обвисшее лицо рассказчицы: дряблые щеки с рыжим, довольно густым пухом;  ярко напомаженные тонкие губы; намалеванные коричневым жирным карандашом на голом, морщинистом лбу дугообразные брови; обвисшие веки, густо намазанные дешевыми скатавшимися тенями, - и испытала смешанное чувство жалости и отвращения к нелепо скрываемой отвратной старости…

     «Сталин возрождал страну. Из пепелища поднимал, из руин!», - эхом отразились в уме последние слова бабы Фаи. Всплыли сухие цифры статистики: в ходе «Большой чистки» репрессиям подверглись все без исключения классы и слои советского общества: партноменклатура, рабочие, крестьяне, военные, духовенство. В 1937-38 годах было арестовано 1, 7 миллиона человек, более 700 тысяч арестованных были казнены! А большинство оставшихся попали в страшную аббревиатуру «ЧСИР» - члены семьи изменника родины…

    И вот она – живая свидетельница непостижимой народной трагедии – сама чудом выжившая, сидит с нами в 21 веке и травит байки! И по сей день испытывая уважение, преданность и любовь, основанную почти на животном страхе, к «великому вождю всех народов» товарищу Сталину. Как же надо зомбировать, запугать человека, чтобы и по истечению более чем полувека после смерти (Сталин умер в начале марта 1953 года), Сталин  оставался для нее «живее всех живых»!

    С бабой Фаей не поспоришь: путем репрессий Сталин «спасал» Россию от изжившей себя марксистско-ленинской идеологии, ибо на прямую бороться с неугодными ему «саратниками» он не мог. Этим кровавым шагом вождь народа укреплял свою власть и «возрождал» разрушенную «до основания» страну, полагая, что проще уничтожить индивидуум, чем заменить его идеологию. Как метко подметила баба Фая, «выкуривал дурь из голов». Да,  вместе с этими головами!

    Вся кампания была тщательно продумана заранее высшим политическим руководством СССР и проходила под его постоянным контролем. В секретных приказах НКВД определялись сроки проведения отдельных операций, группы и категории населения, подлежавшие «чистке», а также «лимиты» — плановые цифры арестов и расстрелов по каждому региону.

    Но люди не понимали смысла, почти мистическая непостижимость происходящего повергала всех в панический ужас!

- О, Митрофановна, опять начинаешь! Обещалась про висельника рассказать, а снова Сталина своего расхваливаешь. Не могу я это слушать, во имя светлой памяти бати убиенного – не могу! Пойду я.

    И Палыч, совсем уж окосевший, попытался сдвинуться с места, но тут же был пойман цепкой тяжелой рукой с желтым перстнем:

- Стой, где стоишь! – скомандовала баба Фая. – Тебе не батина память, а водкой шары залить надо поскорее! Так вот, - настойчиво продолжала женщина-история, - людей тысячами в расход, а коммунизм кто строить будет? Ясное дело – новые граждане с новопривитыми идейными ценностями. Но их еще бабы должны нарожать, коммунистов то этих новых, даже если не хотят или по каким то внешним причинам не могут! Вот чтобы поднять рождаемость, правительство в 1937 году и издает закон о «Запрете на аборты».

- Митрофановна! Причем тут аборты? Он че, забеременел что ли, – твой Вениамин, и поэтому повесился? - совсем уж рассердился Палыч. – Ну рассказывай ты по сути, етишки!

    И баба Фая начала рассказывать «по сути»:

    «Вене было двадцать лет. Такой умница, добрый, веселый парень. И красавчик: высокий, волнистые светлые волосы, глазищи синие, мускулистый - эдакий поджарый конь! На Юрия Алексеевича Гагарина похож, как брат-близнец, особенно улыбка - ну просто один в один!  Проходит, бывало, мимо, смеется все время. Зубы такие крепкие, красивые. И кричит мне: «Фая, не скучай! Пей с малиной крепкий чай!» Присказка у него такая была.

    Барышни от Вени с ума сходили. Даже взгляд его поймать за радость. Да где там – влюбился наш Венечка. И вот уж точно говорят «любовь зла» - девка эта, Полина, ни кожи ни рожи: приземистая, веснушчатая, нос картошкой, сама рыжая, а он ее «солнышко мое!», вот ведь чудеса! Они с Венечкой на трудовом фронте познакомились. Он помощником мастера работал на авиационном ремонтном заводе, а Полина поварихой в заводской столовой. Точно помню, что репетировали в составе заводской агитбригады Вечер Пушкинской поэзии к очередному юбилею Александра Сергеевича! Как сейчас перед глазами - Полина отрывки из "Евгения Онегина" наизусть читает...

- В 1937 году по инициативе Иосифа Виссарионовича возвращали имена, составляющие русскую национальную славу, - разъяснила невольно заинтересовавшаяся рассказом Саша, - имя Пушкина стояло в первых рядах. Большевики его запрещали, а Маяковский даже предлагал выбросить с «Корабля истории»...

- Это как же, Пушкина выбросить? Ай, яй, яй! Что творили, нехристи! – зашмыгала носом баба Валя.

- Да поняли мы, что Веня с девкой этой, Полиной, концерты в клубе ставили. Этот, как его – Юбилей Пушкина! Глаголь дальше, Митрофановна, что вы мутите! - воскликнул раскрасневшийся до томатного бардо Палыч.

- Да, выступали в составе агитбригады на заводах, предприятиях. Тогда без культурно-просветительной работы никуда! Даже графа была такая в анкетах (это навроде нынешнего резюме): «участие в художественной самодеятельности», - разъяснила баба Фая, нарочно игнорируя Палыча и обращаясь к молодым мамашам, - при приеме на работу это приносило бонусы, потому что на каждом предприятии – завод ли, фабрика, или совхоз – имелись свои коллективы художественной самодеятельности, которые давали шефские концерты. Поэтому талантливые кадры всюду приветствовались.

    Палыч досадливо сплюнул в сторону. Таня с Аней переглянулись и громко засмеялись:

- Ага, - сказала Аня-баскетболистка прокуренным, почти мужским басом, – значит, днем ткачиха ткет ткани, не покладая рук, а по вечерам в клубе песенки поет и пляшет? Вместо законного отдыха?

- Именно так! - не удержалась Саша.  – И не только «пляшет», а участвует в тематических вечерах, и прочих социально-значимых мероприятиях, пропагандируя идеи коммунизма, и демонстрируя собой образец светлого облика строителя социализма. А если случалось, что ткачиха пела лучше, чем ткала, то работать она и вовсе переставала, а только и делала, что пела. Направлялась на всякого рода областные и всероссийские конкурсы и собирала награды, прославляя свое предприятие на всю страну. Такие работники в первую очередь продвигались по службе, и даже выдвигались в партийное руководство, составляя ум, честь и совесть страны!

- Так все и было, Шурочка историк, знает, - продолжала баба Фая, обрадованная тем, что вокруг нее развернулась полемика. – Вообще то, Веник Маяковского любил. Бывало на весь двор как зарядит матерные стихи Владимира Владимировича! Толпы людей собирал, и все аплодировали. А Пушкин, самодеятельность - это так, для Польки…Так вот, Полина эта невзрачная на сцене прям оживала вся: голосище звонкий, как запоет – птицы умолкали, прислушивались. А танцевала как заводно! Смех у нее такой звонкий-звонкий был, заразительный очень. Иначе как «артистка» ее и не называли. Собиралась в театральный институт поступать.

- Че ж ты, Митрофановна, удивляешься тогда, что ее Веник полюбил? Он она какая была! - справедливо заметил Палыч.

- А потому что ты не видел, какие девки к нему голубились! – рассержено ответила баба Фая. – Не девки, кровь с молоком!

    Все, конечно, поняли, кого имела в виду баба Фая. Поразительно, но и пой сей день парнишка из 37 года, добровольно и так страшно ушедший из жизни, затрагивал ее чувства! Привычным жестом она потрогала парик, и, убедившись, что тот сидит на месте, подвигала его в разные стороны, для верности поглубже нахлобучив. После чего аккуратно пригладила пухлыми ладонями пришпиленную к парику прозрачную косынку с люрексом: не смотря на то, что в ее париках можно было смело ходить в морозы заместо шапок, баба Фая всегда носила какие-нибудь головные уборы поверх них – зимой это были объемные меховые шапки, а летом прозрачные косынки. По мнению бабы Фаи, они создавали абсолютный эффект натуральных волос. Успокоившись и поумерив ожившие чувства, она продолжила:

- Последнее ей нес. Тем более, когда Полькиного отца арестовали. Она с Сережкой, братишкой двенадцатилетним, осталась. Ну, а потом, сами понимаете… дело молодое!

- Так и скажи, - опять прервал ее Палыч, – забрюхатела артистка!

- Как тебе не стыдно, Женя! «Забрюхатела»! Ты же старший офицерский состав! Элита Армии! Интеллигенция!.. Да, Полина забеременела. Такая смурная ходила, глаза ни на кого поднять не смела. Куда ей – девке только восемнадцать исполнилось: отец арестован, на попечении брат несовершеннолетний. А мамка Полины умерла от туберкулеза еще 1920 году, когда Поле и годика не исполнилось. Эпидемия тогда тысячи людей выкосила. Сережку то родила ему другая жена. Но тоже долго на этом свете не задержалась, в 1933-ем ее унесла эпидемия сыпного тифа.   

- Вот те раз! – воскликнула Аня. – Хэппи-энд по Хичкоку, что ли? Гаси ящик - все скончались?

- Люди вообще склонны умирать, моя золотая, а в то время жизнь человека настолько обесценилась, что ровным счетом ничего не стоила. Ни-че-го! Поля беременность от Вениамина скрыла, хотела потихоньку аборт сделать. Да аборты стали вне закона.

    Какая же это глупость непостижимая, - продолжала баба Фая, утирая платочком выплывшую из под парика струйку пота, - принимать подобные законы! И какому только идиоту такое приходит в голову: решать за женщину, рожать ей или нет?! Партия и правительство намеревались поднять рождаемость в стране, но начался такой хаос! На криминальных абортах стали наживаться все подряд: не только рядовые медсестры, но и обычные прачки, да кому не лень! Женщины от такой хирургии умирали тысячами по стране. Если не сразу, то доходили потом в больницах. И к этим несчастным сразу направлялся следователь. Но они почти никогда не выдавали псевдоакушеров, от которых пострадали, даже умирая. Если же выживали, то привлекались к уголовной ответственности. В некоторых случаях получали до трех лет лишения свободы, но если имели на попечении несовершеннолетних детей, срок был условным. Участились случаи убийства новорожденных и даже детей до года. 

    Далеко ходить не надо, у нас в среднем подъезде красильщица Людочка жила. Без мужика двоих детей растила малолетних, на заводе красильном вкалывала с утра до позднего вечера, чтобы их прокормить. В нищете жили непроглядной! Дети – мальчишки-близнецы Андрюшка и Вася, вечно по двору лазили, голодные как собачата. Смолу жевали, чтобы голод утолить. Как улыбнуться - зубы черные-черные, а карманы оттопыренные гудроном забиты. А сама Людка тощая, по всему телу псориаз, смотреть на нее страшно! В красильном то цеху и воздух химией пропитан, все на печень годами откладывается, вот и страдали почти все поголовно рабочие кожными заболеваниями. И еще забеременела, бедолага! Ну куда ей? А аборт то не сделать!

- Кто ж на такую лазил? – искренне удивился Палыч.

- Да желающих то было хоть отбавляй! Такие же как ты, с шарами залитыми и лазили! – отвлеклась от основного повествования баба Фая. Мамаши громко засмеялись. Палыч погрустнел, но промолчал.

- Так вот беременность Людка скрыла. Ну, выпер немного живот – никто внимания не обратил. Подумали, с голодухи пухнет. А она, прямо во время смены, ребенка родила в туалете на заводе. Газету скомканную в рот засунула дочечке своей новорожденной, чтоб та не орала, и завернула в тряпку, вынести собиралась. Не успела, люди помешали. Вот она с испугу дитя в чан с кипящей краской и закинула.

    Трупик, конечно же, вскоре нашли. Разразился скандал! Она в обморок, во всем сразу созналась, все в подробности изложила… Условный срок дали. И никто ей про это даже намеком не напоминал, все только отворачивались. А она запила по-черному, и вскоре померла, как собака – под забором нашли уже окоченевшую. Закопали по быстрому, даже причину смерти устанавливать не стали. А пацанов в интернат побрили.

- Вот сука, - процедила "принципиальная" Аня сквозь зубы, - туда ей и дорога!

- Ну почему же «сука»? - беспристрастно парировала баба Фая, даже не взглянув на собеседницу. – Никакая она не «сука», а темный человек, загнанный в угол. После выхода закона «О запрете на аборты», таких несчастных были тысячи, и тысячи загубленных детских жизней.

- Если за убийства детей давали условный срок, то можно себе представить, какие преступления совершали зечки, которых ты охраняла в колонии строго режима! Вот где, поди, монстры? И не страшно тебе с ними рядом находиться было, Митрофановна? – искренне поинтересовался Палыч.

- Разный народ сидел. И за страшные преступления, а порой и за не граничащую со здравым смыслом жестокость. Но никакие они были не монстры, а такие же люди, как мы с тобой. Никто из нас не застрахован ни от тюрьмы и ни от сумы. Никто!

- Ну, знаешь, Митрофановна!  Я людей расчленять и есть не стану!

- Да ты весь наш двор давно сожрал бы, если бы это по мозгам било!

    Все дружно засмеялись, Палыч слегка опешил, но тоже засмеялся:

- Ну и юморочек у тебя!

    Повисла пауза.

- К слову сказать, - продолжала баба Фая, - в нынешней России заключенных на 200 тысяч больше, чем в 1939 году. Вот и делайте выводы!

- Ты, Митрофановна, вроде бы про Вениамина хотела рассказать? –  напомнил Палыч.

- Да, отвлеклась немного. Так вот Поля пошла к бабке знахарке на аборт. Но чуда не случилось, и открылось кровотечение. Поля вся белая приползла домой, легла на кровать, но встать больше  не смогла. Так в луже крови и померла тихонько, ни слова ни проронив…

     С Веней такое творилось – об стены бился! Силой мужика удерживали, чтобы голову не рассадил. Думали, руки на себя наложит.

-Так ведь и наложил, руки то! - опять пугливо перекрестилась баба Валя.

- Да, но не сразу. Он Сережу попытался усыновить. Представляете, какой смелостью надо было обладать, чтобы пойти на такой шаг? От Членов Семьи Изменников Родины в то время даже близкие родственники отворачивались! А Веник бегал по инстанциям, сам то «чистый» – мать с отцом крестьяне, угорели пару лет назад в своей избе… Но на Веню донос настрочили. Доносчики тогда были повсюду.

- Знаем, знаем! Стукачи на людей доносы писали, тварье! – проявила чудеса осведомленности Аня-баскетболистка.

- Стукачи? – переспросила заинтересовавшая баба Фая. – Как интересно! И кто же это такие?

- Бессовестные, беспринципные люди, которые следили за народом и докладывали «кому надо», чтобы спасти свою шкуру. Это всем известно, для этого не надо быть историком, - Аня презрительно зыркнула на Сашу, – порядочным то людям в стукачи идти в падлу, хоть все зубы им выбей!

    Баба Фая вдруг громко расхохоталась раскатистым, грудным смехом, словно только что услышала безумно смешной анекдот. От этого неожиданного смеха всем стало как то не по себе…

- «Порядочным в падлу», - повторила она, и раскашлялась от смеха. – Золотая моя! Когда человеку дают расстрельную статью, а потом полгода продержат в одиночной камере, ожидающим приговора, после чего статью вдруг отменят, то управлять им можно как угодно! Себе он уже не принадлежит. Но и без этого людей ломали в считанные минуты, и зубы крушить не было никакой необходимости.

- Он что, секретной работой занимался на своем заводе? В чем можно обвинить двадцатилетнего парня? – искренне удивилась Таня-колобочек.

- Эх, девонька! Тогда говорили: «Был бы человек, статья найдется!». В доносе Веню обвиняли в гомосексуализме. У друга его лучшего, Кости, отец в органах служил. Костя прознал о доносе и Вене шепнул. Усыновление Сереженьки в доносе связывалось с пристрастием Вениамина к педерастии и содомии… Этого уже парнишка не вынес…

- А что, в 37 тоже гомосеки были? – спросил Палыч.

- В Советском Союзе борьба с гомосексуализмом началась с 1 апреля 1934 года, с введением статьи 154-а, карающей за гомосексуальные отношения, - продолжала выполнять отведенную роль эксперта Саша. В мае того же года Максим Горький на страницах газет «Правда» и «Известия» воспел новый закон: «в стране, где мужественно и успешно хозяйствует пролетариат, гомосексуализм, развращающий молодежь, признан социально преступным и наказуемым». – В России этот закон отменили только в 1993 году. В редакции 1960 года это была Статья 121. ч1. Мужеложство. Наказывалось лишением свободы на срок от трех до пяти лет.

- И зря отменили! Лазят теперь по городу в открытую мужики в юбках и чулках с мордами накрашенными, смотреть тошно. Духами как от баб за километр разит! – возмутился Палыч. – Я бы их всех пересажал!

- А я бы таких как ты суток на десять! И метлу в руки – улицы заметать, – сердито прикрикнула на него баба Фая. – «Пересажал» бы он! Сам бы присел, штормит вон всего, ноги едва держат. Уж от тебя точно не духами разит!

   Все, кроме бабы Фаи и смутившегося Палыча, засмеялись. И не понятно было, серьезно она говорит или шутит.

-  И чего же, из-за какой то анонимки двадцатилетний парень в петлю полез? – удивлялась Таня.

- Это был 37 год. Сталин гомосексуалистов ненавидел, называя «сволочами» и «дегенератами», и решительно искоренял это отвратное явление. Можете себе представить, какая жизнь была бы у человека с такой статьей? Хоть на зоне, хоть где? Расстрел, и то предпочтительнее! Веня приговор привел в исполнение сам. Красивый, здоровый, талантливый молодой парень, переживший страшную трагедию, потерю своей возлюбленной и ребенка, предпочел смерть позору!

    Баба Фая задумалась… молчала долго. Решили, что она уснула, но потревожить не смели, а расходиться как то не решались. И вдруг она подняла голову, и устало оглядев всех, грустно и тихо произнесла: «Записку предсмертную Веник оставил. Чтобы сапоги его новые Сереже отдали. И приписку в своем духе для мальчика: «Серый, не скучай! Пей с малиной крепкий чай!» И все, больше ни слова. Сапоги рядом с запиской стояли. На голгофу по непогоде босым пошел».

    Уходя, Саша вспоминала свой сон: у висельника в нем были босые ноги. Что ж это получается? Сегодняшней страшной ночью, которая в точности повторила ночь 1937 года, Саша видела только что повесившегося Вениамина? И ветка, подломившись под его тяжестью, царапала дверное окно ее балкона, как это было в 37? Мистика какая то… Хотелось бы понять, зачем он вернулся более чем через 70 лет в мир живых? В своем самом чудовищном обличии, в каком существовал на этой земле.

- Да ну, бред! - отогнала от себя суеверные мысли Саша.

Далее=>