7

    Шум телевизора и запах приготовляемой пищи из кухни. Это такое счастье! Это значит, что Миша вернулся домой, и она уже не одна. Саша открыла глаза. За окном стояла глубокая ночь. Она лежала на своей постели, заботливо закутанная теплым пледом. Тускло теплился ночник. Все тело болело, словно его пронизывали иголки. Но ей ли привыкать к физической боли? Это такие мелочи жизни, когда любимый рядом! Она ни без труда повернулась на бок, и посмотрела в сторону кухни, откуда  доносились звуки музыки. По ТВ демонстрировался концерт Розенбаума. «Первый пласт, первый джаз, Я пошел в четвертый класс - Это было очень интересно.», - пел Александр одну из ее любимых песен. И так спокойно сделалось на душе…

- Наше Вам! Проснулась, красавица?

    В кухонном дверном проеме нарисовалась мужская фигура. Саше не надо было и всматриваться, чтобы понять, что это не Миша! Она не удивилась, и не испугалась, но попытка предположить, кем может быть этот человек, находящийся у нее в квартире посреди ночи, потерпела сокрушительное поражение – в голове не возникло ни одной мысли, словно мозг еще продолжал спать.

- А где Михаил? – равнодушно обронила Саша, и не узнала своего тихого, срывающегося голоса.

- Михаил? Какой Михаил? Лермонтов? – тут же вопросом на вопрос ответил шутник. Он включил торшер и Саша увидела молодого парня с очаровательной улыбкой. 

- Нет, не Лермонтов, мой муж. А Лермонтова убили… на дуэли. Мартынов. В 1841 году, - тихим шепотом, без тени иронии произнесла Саша и обрадовалась, что в мозгу хоть что то зашевелилось.

- Да, - сделал грустное лицо ночной гость, – большая потеря для русской литературы! А где твой муж, я, к сожалению, не знаю, извини… как то не брал на себя обязательства за ним присматривать.

- А ты кто?

    Мужчина замер и состроил смешную задумчивую гримасу:

- Дайка вспомнить… после вчерашнего мысли путаются… А, я - ЧЕЛОВЕК! Хороший.

- Человек Хороший, а как ты сюда попал? – спросила Саша, и ей почему то стало весело.

- Через дверь, как же еще! Да не волнуйся, Саша, - наконец заговорил он серьезно. – Меня здесь оставила твоя соседка Фаина Митрофановна за тобой присматривать. Я журналист, от общества памяти «Мемориал». Пришел к ней вчера вечером интервью взять к очередной дате начала войны и пригласить ее в нашу подшефную школу. Мы на балконе общались, а тут у тебя грохот… окликнула тебя бабушка – ты молчишь, вот мы и спустились. Дверь не заперта, а ты на балконе без чувств. И бредишь. Скорую вызывать не стали, Митрофановна сказала, что ты врачей не жалуешь. Ну, она возле тебя посидела полчаса, и смылась – у нее ж давление! (Он многозначительно закатил глаза) А мне приказала дежурить.

- Не помню, - поморщилась Саша. Ей стало немного страшно, потому что память была чиста, как белый лист бумаги. - Тебя как зовут? Как то неудобно - ты меня знаешь, а я тебя нет.

- Да ладно, какие церемонии! Хоть горшком называй, только в печку не ставь.

- Нет, называть «человека хорошего» горшком я не стану. Так как же?

- Тогда угадывай имя. На кого я похож? – и он замер с шикарной улыбкой во все тридцать два белых крепких зуба.

- Ну не знаю, - смутилась Саша. Ей начинал нравиться этот красивый парнишка с повадками клоуна. - На Святополка!

- Вот! Прямо в десяточку! Юрик я. Можно Йорик, мне так даже больше нравится. И если честно, Саш, я «бедный Йорик»! – процитировал он Шекспира и смешно скуксился.

- Хорошо, как скажешь. А почему, бедный Йорик, ты все время улыбаешься? – спросила Саша, и сама улыбнулась.

- А я того…

-  Чего?

- Ну, того, - покрутил он у виска.

- Дурачок, что ли?

- Ага.

- Понятно.

- А я там у тебя нашел котлеты и грибы. Пожарил. Будешь?

- Ты у меня по холодильнику, что ли, лазил? – совсем не удивившись и не обидевшись, спросила Саша.

- Честно? Лазил. Я везде лажу… Книжицу вот из шкафа достал. Эдвард Радзинский, – прочел он на обложке, – интересно пишет!

- Ну, понятно, ты ж того – дурачок!

- А, да! – махнул он рукой. – Но не поэтому. Проголодался я. Полночи сижу тут с тобой, захотелось хлеба и зрелищ! Ты извини, я и яблоко съел. Это уже второе, - и Йорик, разыгрывая стыдливость, извлек из кармана брюк яблоко.

    «Классно одет, пижон!» - подумала Саша: на парне были широченные парусиновые штаны, стильная спортивная майка с символикой Динамо, шикарный светлый кожаный ремень. Одежда отлично подчеркивала его длинные ноги и поджарую спортивную мускулистую фигуру. "Кенгуру какой то!" - попыталась найти в нем несуществующие недостатки Саша, прогоняя вдруг невесть откуда и к кому нахлынувшую ревность.

- Да ладно. Ничего другого я от тебя, мелкий воришка, и не ожидала. Ну, тащи мои котлеты!

- Я мигом!

    Что за человек этот Юра, что в считанные минуты так сумел расположить ее к себе? Саше уже казалось, что она знает его всю жизнь!.. Пока он возился на кухне, что то напевая себе под нос приятным баритоном, Саша попыталась встать с постели, и тут же накрылась пледом, потому что оказалась раздетой до нижнего белья… Поискав глазами халат, но так и не обнаружила его, быстренько улеглась обратно.

    «Только бы не ушел, - думала она, - только бы подольше задержался!» А он и не собирался уходить. Появился на пороге комнаты в ее фартуке с нарисованным цветным петухом и держа поднос в руках. В зубах бедный Йорик, состроив смешной оскал, держал подзапылившийся искусственный подсолнух, служащий украшением интерьера кухни.

- Извини, все розы раскупили, - процедил он сквозь зубы и только после этого вручил ей подсолнух.

- Ну, ничего. Будем считать, что ты у меня в долгу. Розы завтра подгонишь.

    Саша украдкой взглянула на реакцию Юры. Он ничего не ответил на это откровенное приглашение, продолжая сосредоточено устанавливать поднос с тарелкой и соком у нее на постели. Юра приблизил к ней свое лицо, и Саше стало немного неуютно. Но не от близости почти незнакомого человека - Саша парадоксально испытывала к нему безоговорочное доверие, - ее смутили глаза: при тусклом освещении они казались совершенно черными, словно без зрачков, при этом были грустны и неподвижны. «У него взгляд как у Жана Рено», - подумала Саша и смутилась. Он это понял, поспешил отстраниться. Свою тарелку Йорик поставил на журнальный стол и плюхнулся в кресло напротив. Сразу до неприличия жадно начал есть, нарочно набивая рот.

- А вкусно я готовлю, да? М-м, молодец какой!

- Это не ты готовишь вкусно, а я. Котлетки то я лепила. Сама.

- Молодец, хорошая хозяйка. Но девушка не благодарная. Жарил то их я! Во всем главенствует окончательный результат!

- Ты не подавись, смотри, философ! Будет тебе сейчас «окончательный результат»! Я в яслях детей за это по губам бью.

- В яслях? А чего ты там делаешь, котлеты лепишь?

- Нянечкой работаю, - почему то опять смутилась Саша. – Но ты не думай, это временная подработка. Я учитель истории и в сентябре пойду в школу.

- А я и не думаю. Что ж ты так сразу отрекаешься от действительности? Плохих профессий не существует, главное, чтобы человек был на своем месте и любил свою работу. А в историки чего занесло? Любишь интересные истории? – и он ехидно улыбнулся.

- В истории человечества нет ничего не интересного, - в Саше проснулся профессионал. – Любая эпоха или событие – это всегда открытие, с годами только обрастающее новыми подробностями!

- Это да. И как сплетни – наполняемое новыми домыслами. Удобными для нынешних правителей. Пастухов, которые держат в узде свое стадо.

- А ты максималист, Йорик! Знакомый подход – правители пастухи, а мы – овечье стадо. Но не думаю, что это так. Сейчас слишком много свободы для баранов.

    Йорик вдруг раскатисто и громко засмеялся. Саша даже обиделась, почувствовав себя полной дурой.

- Интересно, интересно, - промолвил он, нахмурив брови, и даже отложил вилку с наколотым на нее шампиньоном. – «Много свободы для баранов» - повторил он иронично, и Саша даже покраснела от обиды. – И в чем же, позвольте спросить, выражается эта свобода?

- Во всем. Свобода слова, например. Люди получили право отстаивать свою точку зрения, заниматься любым творчеством, быть оригинальными в конце концов! Об этом при Сталине, например, никто  не помышлял!

- Ну, почему же, еще как помышляли! Разве не в эту эпоху творил Даниил Хармс, Марина Цветаева, Анна Ахматова, Михаил Булгаков, Маяковский? Продолжать? Зощенко, Ильф и Петров!.. Да она подарила нам оригиналов и гениев больше, чем любая другая эпоха!

Лежу
на чужой
жене,
потолок
прилипает
к жопе,
но мы не ропщем -
делаем коммунистов,
назло
буржуазной
Европе!
Пусть .уй
мой
как мачта
топорщится!
Мне все равно,
кто подо мной -
жена министра
или уборщица! - артистично продекламировал он матерный стих Маяковского, и, довольный собой, зажевал таки шампиньон.

- А-ха-ха! Браво, браво! – опешила от такой наглости Саша. Я этот стих читала, когда мне было три года!

- А сейчас тебе больше?

- Да уж постарше тебя.

- Постарше, это точно! Мне вообще кажется иногда, что я и не рождался. А Маяковский – гений! Гению дозволено все! А сегодня, когда все дозволено, где они? Гении? Назови мне имена?

    Саша задумалась. «Да, журналисты - бравые ребята, - подумала она. – Как ловко оперирует словосочетаниями…» Не находя ответа на Юрин вопрос, она решила все перевести на шутку:

- Много гениев! Авдей Человечнов, например, - Саша улыбнулась, ожидая от Йорика такой же реакции, но он как мальчишка, вошел в раж:

- Кто это?

- Ты что, не знаешь? Известный стилист.

- Ах, этот расписанный под хохлому клоун!.. Сейчас много хороших ремесленников. Они умеют работать и очень умны, потому что умело используют себе во благо время, в котором живут. Но мы же о гениях! Их нет! Их не может быть в эпоху вседозволенности! Точнее, преподнесенной пастухами иллюзии свободы. Можно вывести овец на большое пастбище, и тогда овцам будет казаться, что им все дозволено. Но за ограждение не двинется ни одна овца, разве что самая пронырливая. И скорее всего, она вскоре лишится своей шкуры. Так и представители современного общества – свободны и оригинальны ровно настолько, насколько им позволено таковыми быть! Оригиналы сыты и хорошо одеты, они нарочно выставляются напоказ и, зная, что осмеяны основной серой массой овец, для которой они клоуны, глупая нелепица - все же продолжают играть свою, в сущности, печальную, а порой и трагическую роль!

     А еще очень грамотно, - понизил он голос и слегка наклонился корпусом вперед, - вывести из стада несколько овец и забить их перед всеми бяшками. Тогда оставшимся вмиг перехочется «заплывать за буйки»!

    «Какой темпераментный парнишка, этот бедный Йорик из общества памяти «Мемориал», - подумала смущенная и слегка напуганная Саша и уже пожалела о начатом споре. А как романтично все начиналось! Но, казалось, он прочел ее мысли, вдруг осекся на последнем слове:

- Я дурачок, предупреждал же! Прости, солнце.

- Нет, ты прав во многом. Хоть и несколько примитивно мыслишь… ну, про овцу, которая вышла за заграждение и ей спустили шкуру. Но неоспоримым фактом является то, что самые трагические эпохи приносят человечеству наибольшее количество гениев. И люди, прошедшие через страшные испытания – такие как концлагеря, например, наиболее талантливы, жизнелюбивы и продолжительность жизни у них больше, - заполнила нависшую паузу Саша.

- А почему так, ты не задумывалась?

- Юра, я поняла это еще классе в пятом, - улыбнулась Саша. – Потому что умеют ценить жизнь!

- Какой умницей ты была классе в пятом! - прямо в ухо зашептал ей Юра, в упор глядя в глаза. Саша не успела даже отследить его мгновенного перемещения. – А почему случилось ЭТО?

    В руке он держал бельевую веревку… Саша в одночасье все вспомнила. Она пыталась покончить собой. «Странно, а почему же у меня это не вышло?» - подумала она с безразличием.

- А не вышло это у тебя только потому, что я вытащил тебя из петли в самый последний момент, - сказал Юра, словно бы вновь прочитав ее мысли. – Вот и объясни, дипломированный историк, примитивно мыслящему, почему же ты, уже побывав под крылом смерти, перестала ценить жизнь?

    Она закрыла лицо руками и задумалась над его вопросом. Но мыслей не было. Ни одной.

- Я не помню, честно… словно не я была… я бы не посмела, правда, у меня же дети. Кто то вел меня, как куклу!

- Но почему не сопротивлялась? Тебя уже забирали, но ты вырвалась! Почему же сейчас поддалась?

    И тут Саша вспомнила. Вспомнила завиточек на окровавленной головке своего нерожденного сынишки. Ком подступил к горлу и ее затрясло. Из глаз хлынули слезы…

- Наверное потому… потому, что раньше я давала жизнь! – ответила она очень тихо. – А сейчас я жизнь отняла! Я убила!!!

    А потом она плакала на его сильных руках. Долго-долго: громко и тихо, взахлеб и завывая, всхлипывая… Она уже давно перестала оплакивать убитого ею младенца, и вспоминала, как ее в детстве обижал брат, больно таская за косы, и как несправедливо отшлепала мать за съеденные перед обедом конфеты, а они вскоре обнаружились в другом месте, как соседская девчонка нарочно запустила в ее новое белое платье куском грязи… Вся жизнь, начиная с самого раннего детства, проносилась перед глазами… И вдруг ужасно захотелось спать. Саша зевнула и перелегла головой на подушку.

- Надо сопротивляться, Саша! – ласково говорил Юра и гладил ее холодной рукой по пылающей голове. – За наши деяния Бог спросит, и всем воздаст. Человек не должен вершить суд над собой, иначе не будет ему покоя ни на этом свете, ни на том!

- Я буду сопротивляться, - сквозь дрему пообещала Саша, и улыбнулась. Так хорошо ей было под этими ласковыми руками.

- Ну, вот и все. Пора мне, – и он поцеловал Сашу в лоб. – Ты хорошая девочка, пусть будет больно, страшно, обидно – это прекрасно, потому что это жизнь! Нет ничего дороже и прекраснее жизни! Во всех ее проявлениях, даже трагических!

- Не уходи, - Саша взяла его за руку.

- Я должен. Я ж за бабушкой Митрофановной пришел.

- Поведешь ее в Мемориал?

- Да, поведу. Но мы еще увидимся, обязательно. Обещаю!

- Хорошо. Захлопни дверь, - Саше стало легко-легко, как в детстве рядом с мамой.

    Он еще помедлил немного, пристально в нее всматриваясь, а потом повернулся и пошел. На пороге комнаты остановился и окликнул:

- Саша!

- Да, Юра?

- Не скучай!

- Хорошо. Пока!

    «Ну, баба Фая, молодчина! Без костей язычок, это уж точно. Успела про мои неудачные роды выложить, - думала Саша, засыпая. Странным образом, она испытывала эйфорию, бесконечную любовь и даже жалость и к Фаине Митрофановне, проживающей такую долгую и трудную жизнь; и к несчастным абортируемым женщинам, убивающим не рожденных детей, делая выбор в пользу своих жизней и женского счастья; и к бедному Йорику - потому что он такой милый дурачок, и вообще – ко всему человечеству, несправедливо угнетенному коварными злодеями-пастухами. Но жальче всех почему то было Авдея Человечного с его ужасной заячьей губой, который, хоть и сумел использовать время себе во благо, но является овцой на заклание… И вскоре все-все неприятности показались ей такими мелочными, несущественными, в сравнении с тем, что она жива, жива!!!

    Пролежав около двух часов, Саша поднялась с постели. Солнце вставало, была суббота. Кухню Юра тщательно помыл, расставив все предметы на свои места, словно и не было никакого ночного пира. Саша позвонила свекрови, чтобы услышать голоса своих малышей. Мише она звонить не стала - мысль о подзагулявшем муже не затронула струны ее души, никак. Она чувствовала себя отдохнувшей, не испытывала никакой боли, и энергично, с каким то даже подъемом, взялась за домашние дела, все время вспоминая, с каким серьезным видом Юра рассуждал о пастухах, и тихонько посмеивалась над ним, с нежностью думая, что он сущий ребенок. Однако ж телефончиками не обменялись… «Ну ничего, баба Фая не даст мне потерять тебя», - думала Саша.

Далее=>