8

    Да, баба Фая достанет из под земли кого угодно, если ей это понадобиться! Но пока нужна всем она, и Юра непременно вернется. За очередной порцией душещипательных историй, коих у Фаи неиссякаемое количество, только зацепи. Баба Фая «накормит» (во всех смыслах этого слова) ни одного журналиста и историка!

    И Саша вначале ничего не заподозрила, а ведь это было более чем странно, что Митрофановна согласилась вдруг рассказывать о войне патриотическому обществу, да еще и с последующим выступлением в какой бы то ни было подшефной школе. Она всегда обходила эту тему стороной и не писала о ней ни строчки. Нигде и никогда.

    Но от своих родителей, с которыми баба Фая дружила много лет и делилась секретами, Саша знала многое. И она отлично понимала, почему главу о Великой Отечественной войне из своего романа под названием «Жизнь» баба Фая вычеркнула!

    В том далеком 37, после аварии на авиационном ремонтном заводе, отец устроил ее на работу в суд, где она занималась делопроизводством до 1941 года, вплоть до наступления войны. В первые дни войны в их семье произошла страшная, непостижимая трагедия – под поезд бросилась мать. Всю жизнь страдая от измен мужа, она все же спятила, и когда он реально стал круглосуточно жить на работе, о «бабах» и не помышляя, назло ему вышла на железнодорожное полотно и легла под проходящий состав. Похоронили в закрытом гробу, Танюшка так и не поняла, куда она пропала и все ждала и звала ее по ночам до конца своей нелепой и бессмысленной жизни. Фросю за мамку она так и не признала, несмотря на то, что с этого момента все заботы по уходу за слабоумной сестрой взяла на себя она. В их доме сразу же появилась краснощекая расторопная Люба. Отец представил ее «помощницей по хозяйству» и уложил в свою постель…

    Фросю и Таню Митрофан Александрович вскоре отправил на Черниговщину, в свое родное село к старенькой матери. Думал, что надежно укрыл дочек от войны, но оказалось наоборот. Село вскоре оккупировали немцы. Черниговская область приняла на себя страшные, кровопролитные бои. Она навсегда вошла в историю своим партизанским движением, которое внесло огромный вклад в будущую победу.

    И боевая Фая мечтала попасть в партизанский отряд! Она люто ненавидела оккупантов, хозяевами шарящих по их домам. И девушка непременно ушла бы воевать, и без страха ходила бы под смертью ради общего великого дела, и отдала бы свою жизнь, если бы понадобилось, но она  по рукам и ногам была связана обещанием! Она дала клятву отцу, что никогда не бросит свою убогую сестру и сбережет ее жизнь. И выполняла эту клятву со всем старанием, на какое только была способна.

    Как то, в первые дни оккупации, изрядно подвыпившие немецкие солдаты вытащили Таньку в круг, изображая оркестр: кто на гармошке губной играл, кто бил в тазы, кто стучал по бутылкам. Таньке на голову накрутили солдатскую грязную майку в виде чалмы, и она изображала восточный танец, которому ее в детстве обучили сестры. Делала она это так серьезно и вдохновенно, что немцы буквально покатывались со смеху! Глупая Таня, неспособная чувствовать подвох, обрадовалась такому вниманию, и старалась еще больше. У Фаи кровь стыла в жилах от мысли, что сейчас могут сделать с ее слабоумной сестрой! Под гиканье и аплодисменты она высоко задирала ноги, пыталась встать на голову, делала резкие наклоны назад, вероятно, демонстрирую свою гибкость. Фая попыталась отвлечь внимание на себя, тоже войдя в круг плясать, но ее только грубо отшвырнули. И продолжали потешаться над старательной дурочкой… Фае с трудом удалось утащить сопротивляющуюся и раскрасневшуюся от танцев сестру, когда немцы совсем попадали от самогона. Она долго ругала Таньку, силясь ей что то объяснить, но слабоумная только смеялась в ответ. Фая рыдала от унижения и бессилия. Она ненавидела сестру, ставшую для нее такой чудовищной обузой!

    Выход нашелся сам собой. В их дом на постой пришел немецкий офицер. Долговязый рыжий человек лет сорока пяти, с угреватым лицом, поеденным оспой. Было хорошо то, что он практически не пил. Напротив – постоянно что то читал, и изображал из себя эстета, наблюдая из под очечков за тем, как дородная Фая моет полы. Конечно, она и обстирывала Отто, и готовила ему стол. Он был вегетарианец, вел исключительно здоровый образ жизни. И Отто нужен был здоровый секс. Взамен Фая получила спокойную жизнь – никто на ее дурочку сестру больше не покушался. Жили они мирно, спокойно и даже размеренно. Если не брать во внимание некоторые нюансы. Когда Фаина легла к Отто в постель в первый раз, он обнаружил, что на голове у нее парик, а она лысая. За обман он со всей силы пребольно ударил девушку по лицу. Так, что во рту почувствовался привкус крови. Но дело свое закончил, и, кажется, это даже внесло некую пикантность в секс. Так что и в дальнейшем эстет Отто частенько использовал этот нехитрый прием во время полового акта. Наверное, в скором времени, у Фаи не осталось бы ни одного зуба, но она научилась держать удар. Она угадывала тот самый момент, и успевала сжать челюсть и отвернуть лицо так, чтобы и зубы остались на месте, и темпераментный немец не обиделся.

    Фая мечтала его убить. Ей не требовались подручные средства. Она смотрела на огромный кадык немца, и ей нестерпимо хотелось вцепиться в него всей своей челюстью и рвануть изо всех сил. А силы у нее были. Она ужасно боялась, что когда-нибудь не сдержится и сделает это. Тогда и она, и Танька, и их лежачая больная бабушка, будут висеть в центре села возле клуба, рядом с уже повешенным братом партизана – пожилым человеком, которого заложил немцам кто то из своих…

    Когда немцев выкурили и вошли наши, Фая не почувствовала слишком большой эйфории. Отношение к ней у людей сложилось вполне определенное – «немецкая подстилка». Деревенские бабы еще называли ее «немецкая спермоглотка». Это было правдой, и Фая никакого другого отношения к себе и не ожидала. Не обиделась она и тогда, когда бабы в центре села оцарапали ей лицо и стянули парик, затоптав его в грязь. И еще долго гикали и смеялись вслед убегающей и раскрасневшейся от позора и побоев Фае. Но она даже не заплакала, только тщательно обложила кровавые раны на лице подорожником, чтобы не осталось шрамов. А ночью вернулась за париком, потому что другого у нее тогда не было. После этого случая Фая старалась по возможности не показываться в публичных местах.

    Но зато к дурочке Таньке относились прекрасно, Поэтому, наверное, когда она крутилась возле военного грузовика ЗиС-5, восторженно разглядывая его и колупая пальчиками как ребенок, добрый солдатик решил ее и еще нескольких детишек покатать по селу. Восторг был безграничным! Дурочка Танюшка стояла в кузове, что то счастливо орала всем проходящим, и даже платок с головы стянула на радостях, махая им, как флагом! А было холодно и ветрено… Когда в ту же ночь Таня запылала, и Фаина кинулась к ней с травными примочками, было уже поздно. В то время при воспалении легких редко кто выживал, ведь лечить это и по сей день непредсказуемое заболевание без антибиотиков невозможно. Так Таня и сгорела за три дня, то впадая в дрему, то просыпаясь и истошно крича маму… Когда ее похоронили, Фаина почувствовала невероятное облегчение, почти радость! Она смертельно устала оберегать это никчемное, убогое существо. И впервые осознала одну очень простую истину: «Нет человека – нет проблемы!».

    Понятно, что военные «подвиги» Фаины Митрофановны были неравнодушными тщательно записаны и переданы куда надо. Когда ее арестовали, она не удивилась. Инкриминировали «Пособничество немецко-фашистским оккупантам на территории СССР». Но, когда органы просмотрели ее довоенную биографию, и обнаружилась деятельность в суде, да еще в 37-38 годах, присовокупилась еще одна статья: «Шпионаж в пользу Германии». То есть, выходило, что носитель колоссальной информации о репрессированных советских людях (врагах народа), Фаина Митрофановна, использовала эту информацию в пользу будущих немецко-фашистских захватчиков и в ущерб своему Отечеству еще задолго до начала войны… А это уже расстрел.

    Но просидев под следствием полгода, она была вдруг оправдана «за недоказанностью вины», и все обвинения с нее сняты. Системе не нужна была ее маленькая жизнь. Великому государству, поднимающемуся с руин войны, как воздух, необходимы были преданные натасканные псы. В лице Фаины Митрофановны они такого монстра получили. Обретя от «лояльных» властей в подарок жизнь, она навсегда осталась беспрекословно преданным слугой государства! Система все же отправила ее на зону, но в качестве воспитателя, а по сути, на пожизненное заключение.    

   Да, это правда, что Фаина Митрофановна относилась ко всем заключенным как к людям, в зависимости от их личностных качеств, а не согласно совершенным преступлениям (статьям). Ее не очень интересовало, проворовалась ли женщина на работе, или расчленила своего мужа – она считала, что на любое преступление способен буквально каждый человек, если его поставить в определенные обстоятельства. Она старалась быть доброй и даже заботливой по отношению к своим питомцам. Вот только перечить ей не стоило…

    Фаине Митрофановне, к примеру, импонировало прозвище «Булочка». По причине большой любви к поэзии, она заставляла заключенных женщин писать в свой адрес хвалебные стихи, и непременно, чтобы это прозвище присутствовало. Беда той, у кого стихи выходили плохо или не выходили вовсе! Спектр работ у заключенной заметно увеличивался, а статус понижался.

    Каждой женщине на зоне хотелось, чтобы ее любили и ждали на свободе. Это помогало выживать, придавало смысл существованию. Зечкам посылали письма, посылки, к ним приходили на свиданки близкие. А Фаю нигде никто не ждал. У нее были только они, заключенные, и ей как воздух нужна была их ЛЮБОВЬ! Ни страх, ни уважение, а именно любовь! И выражение этой любви, хотя бы поэтическое. А вот оскорблений она не прощала. Никому!

    Одна недалекая девочка, которой едва исполнилось 18 лет, и ее перевели  в колонию на «взросло» (так называли взрослую колонию на малолетке, или «взросляк») решила пооригинальничать и дать «воспитке» новую кликуху. Роза, так звали девочку, татарку по национальности, сидела за убийство младшей сестры. У нее умерла мать, а отец снова женился и у него родился ребенок. Роза оказалась лишней, не нужной отцу и угнетаемой мачехой, и однажды, когда ее оставили присматривать за полугодовалой малышкой, удавила орущую девочку подушкой. Чтобы та не мешала ей спать... На зоне за убийства детей опускали. Митрофановна от этого Розу уберегла.

    Но Роза не оценила оказанной ей милости, напротив - чтобы поднять свой авторитет среди заключенных, осмеяла Фаину и с «Булочки» переименовала в «Рыхлую Корову». И публично поиздевалась над ее внешностью. Конечно, Митрофановне обо всем доложили. Она промолчала. Девочка еще попрыгала какое то время, со своим устным творчеством – ее никто не осек, но и она поняла, что Рыхлая Корова не приживается… Казалось бы, все забылось со временем. Но через полгода Роза заболела. Плохое питание и малая подвижность привели к сильнейшему обострению гастрита, и стала болеть печень. Мучительная болезнь развивалась стремительно. Вскоре ее осыпало, а в глазах полопались сосуды и пожелтели белки. Ей требовалось лечение, она писала жалобы. Только до начальства они не доходили. (Впрочем, может быть и доходили!) Лечили Розу с легкой руки «Рыхлой Коровы» обычным анальгином, когда больной требовалось что то типа векалина, фистала или панзинорма. Вскоре она вся отекла, и ее буквально разрывало от внутренних болей…

     После мучительной смерти Розу словно бы сдуло, и все с ужасом увидели, какая она маленькая и худая… Восемнадцатилетняя девочка могла бы выкарабкаться, если бы была более крепкой физически, шанс в виде анальгина ей был предоставлен. Не повезло, слаба оказалась…

   Заключенные женщины поняли, почему этот "бардак", который развела малолетка, не был пресечен Митрофановной сразу. Поэзия на зоне зацвела ну прям таки буйным цветом!

    Самые талантливые поэтессы возводились в бесконвойницы (расконвойницы), - то есть получали некоторую свободу в передвижении на зоне, и с работы-на работу. И вообще всячески поощрялись. Вскоре колония напоминала поэтический клуб, что очень радовало начальство!

    Но случались и бунтарки. Была некая Ольга, которая получила 12 лет за экономические преступления. Красавица, каких мало, привыкшая на воле к бриллиантам и обожанию мужчин, с горделивой осанкой и толстенной черной косищей – подчиняться кому-либо и не думала! Полы надраивала без проблем, не опуская своей скульптурной головы, а вот хвалебные оды сочинять «Лысому Выродку» (так она на свою беду нарекла Фаю) сразу и наотрез отказалась!

    Нет, ее не опустили, изнасиловав шваброй (что проделывали на зоне нередко, это классика), но она практически перестала получать письма от своего нежно и горячо любимого красавца мужа…  «Лысый выродок» была психологом, и умела «воспитывать»! Она передавала гордячке только те послания, которые считала нужными передать, согласно уже составленному сюжету будущего развития событий. Последнее письмо, которое получила Ольга, было от свекрови. В нем «мама» просила «наглую мошенницу» и «негодяйку» оставить в покое их прекрасную и уважаемую семью и не позорить ее восхитительного сына! На утро Ольгу нашли повешенной в карантинном помещении…

    Стоит ли говорить, с каким удовлетворением Фаина Митрофановна осмотрела освободившуюся после висельницы койку?.. После этого случая даже взгляда ее стали бояться, а фантазия заключенных поэтесс возросла вдвое!

     Одни осужденные, отсидев свой срок, сменялись другими, кому то из них удавалась жизнь на свободе, кто то делал по нескольку ходок на зону, не сумев переломить судьбу. А Фая неизменно оставалась в колонии! И не нашлось ни одного смельчака, который бы объяснил ей, что ее никто никогда не любил, а просто боялись. Что любить нельзя заставить! Поэтому наравне с изданными литературными трудами она всю свою жизнь очень бережно хранила стопки запылившихся цветных открыток, со стихами и пририсованными на них розами и лютиками. Иногда, чаще в праздники, бабу Фаю прошибала ностальгия, и она хвасталась преданным отношением к ней «девочек-сиделок», перечитывая вслух поздравления с зоны: «Булочка Фая, счастье наше, нет в колонии женщины краше! Ты из зоны удалилась – словно солнце закатилось!», - и все в таком духе. От этого очевидного лживого бреда Саша краснела и отводила глаза, стараясь перевести тему в другое русло, а у бабы Фаи накатывались на глаза слезы умиления.

    Что ж это за существо такое, человек, что так жаждет любви и внимания к себе?!

     Переделав все домашние дела, Саша обнаружила, что холодильник ее пуст. Обычно они ездили с Мишей в гипермаркет и закупались на неделю. Но она прекрасно справится с этой нехитрой задачей и без мужа, вызвав в маркет такси.

    Саша вышла во двор. Время перевалило за обед, но солнце еще высоко стояло в небе.

- Эй, слышь, дорогая редакция! – услышала она голос соседки Ани. - А ты знаешь, что наша сталинистка ласты склеила?

- Что? – не сразу поняла Саша.

- Бабка Фая померла, - пояснила гуляющая рядом Татьяна. – На трупповозке утром вывезли.

    Саша опешила:

- Как умерла? Когда? Не может этого быть!

- Очень даже может быть. Иди позырь – и хату опечатали. К ней сегодня утром старуха эта красноносая поковыляла, ее подруга. Как ее, Валя, кажется. А у нее двери нарастапах, сама сидит в кресле и глазища вытаращила, будто бы черта увидала! - с удовольствием поясняла Аня. – А вчера мы тут до поздней ночи на лавочке все гуляли, и такая она разговорчивая, веселая была! Все стихи зечек нам с открыток читала. А тут и смерть пришла!

    «Сидели до поздней ночи во дворе? Не может быть. А как же Юра, ведь это он общался вечером с Фаиной Митрофановной?», - удивилась Саша.

- Девочки, а парнишка журналист к ней во сколько вчера заходил?

- Парнишков вчера не было. Точняк. Только Палыч пробегал мимо с «догоняловым». Мы с шести вечера почти до полуночи досиделись и спать разошлись. Как констатировал доктор, Митрофановна через четыре часа уже отошла.

Далее=>