14

    Когда семья мирно спала, Саша открыла ящик письменного стола. Она извлекла на свет бумаги покойной соседки, доставшиеся ей чудесным образом вместо фотоальбомов. Рукописи. Саша догадывалась, что это предсмертная записка, некое послание миру от эксцентричной вековухи. И она не ошиблась:

    «Если кто то читает это письмо, я бы даже назвала его "эссе", учитывая мою любовь к литературному творчеству, значит, хвала Господу, меня уже нет среди живых. 

    Моя жизнь поделилась на две части. Первая была коротенькой и бесконечно счастливой. Это прекрасное, полное материнской любви и радости раннее детство, и моя любимая семья – родители и старшие сестры. И мой уютный теплый дом, наполненный безграничным благополучием и запахом пирогов, и чесночных пампушек к красному борщу, так обожаемых отцом. А еще бесконечными разговорами долгими вечерами, особенно зимними, с маткой и сестрами о былой жизни, о чудесах и привидениях. И о несчастной любви, которая случается иногда с глупыми девушками и подводит их к погибели.

    Последнее нас с сестрами особенно пугало, и мы крестились на бабушкины иконы, в душе веря, что с нами такого не произойдет.

    Я была молода. Мое красивое, здоровое тело переполняло жизнелюбие. И вера в людей. У меня были фантастической красоты густые волосы! Впрочем, как и у сестер – они достались нам в наследство от матери. Наверное, отец и полюбил простоватую девушку за эти волосы – когда молодкой она пускалась в пляс, распускала свою толстенную косу, взоры всех мужчин обращались к ней! И мы, обласканные вниманием парней, понимали свою красоту.

    Я думала, что это данность и совсем не ценила милости Божьей ко мне! Я ждала, все время ждала чего то большего от жизни. Какого то счастья, которое вот-вот  должно нагрянуть, и поменять ее. И оно нагрянуло! Счастье. Я безумно влюбилась. Много раз в ночных девичьих грезах я представляла себе  своего принца, а моим сердцем завладел  соседский парень, которого я знала с детства. Я  и представить себе не могла, какое чудовищное наваждение – эта самая любовь! Я словно бы перестала жить. Чтобы я ни делала, куда бы ни шла, я думала о нем… Он был со мной повсюду – и нигде! Вениамин не отвечал взаимностью на мои чувства. Но я терпеливо ждала, не переставая надеяться и верить в то, что он все же меня полюбит, иначе и быть не могло, иначе зачем же жить? Чтобы быть с ним рядом, чтобы видеть его, любимого своего, я устроилась на авиационный ремонтный завод, где он работал. И вскоре жизнь моя закончилась…

    После аварии моя жизнь закончилась. Лучше бы я умерла тогда, но Богу было угодно сохранить меня на вечные страдания и горе. Я лишилась того, чем ужасно гордилась с детства и больше всего любила в своей внешности – своих прекрасных волос! Даже мое бесплодие казалось несоизмеримо меньшей потерей и меркло перед этой девичье трагедией! Меркло!!! Как и те нестерпимые приступы боли в области живота, которые преследовали меня в течении всей последующей жизни.

    Но и это еще мелочи! Я не могла знать тогда, сколь сильны и мучительны бывают страдания от собственных безнравственных поступков. Будучи отверженной любимым, в порыве горя и душевного отчаяния, я написала донос на Вениамина! Это я обвинила его в содомии!!! Как последняя дрянь, как подколодная змея, ужалила исподтишка. Это я, униженная отказом, не просто убила его, но и запятнала честное имя несмываемым позором!

    Убила самого любимого и желанного человека, чтобы всю оставшуюся долгую и мучительную жизнь сходить с ума от своего поступка. Я рассказывала о Вениамине всем и везде, всем и везде всю свою жизнь, чтобы люди знали, каким отличным парнем он был! Я загоралась от стыда при мысли, что мой донос - эта грязная, мерзкая анонимка пылиться в каком-нибудь архиве, и запроста может попасть в чьи-нибудь руки! И я с удвоенным рвением реабилитировала Вениамина в глазах живущих! Наверное, таким образом я пыталась загладить свою вину перед самоубийцей. Самоубийцей, чьим палачом являлась. И подвели меня к этому не пытки и тюремные застенки, а чудовищное по силе орудие мести, не поменявшее своей страшной сути со дня сотворения мира и до наших дней – женское уязвленное самолюбие!  

    Я мечтала о простом женском счастье, но Богу было угодно отнять его у меня. Жестоко, страшно, трагично. И я превратилась в исчадие ада. Я заставляла любить себя каждого, с кем по жизни сводила меня судьба, заставляла силой! Но я не настолько глупа, чтобы не понимать, что их любовь являлась лишь притворством из страха передо мной. А я была страшна и вершила суд над людьми! Особенно над теми, кто познал женское счастье, и над теми, кто имел то, что снилось мне всю мою жизнь в самых счастливых снах – прекрасные волосы! Я ненавидела женщин с красивыми волосами! Но скоро смерть, и я испытываю прилив легкой тихой радости от мысли, что наконец то навсегда сниму с себя эти ужасные, жутко неудобные парики, которые вонзались мне в голову как иглы, доставляя мучительные боли и страдания. Этот терновый венец я проносила всю жизнь: и в жару и в холод, отправляясь на работу или встречаясь с любовниками (а их у меня было очень много!), и просто выходя на улицу выбросить мусор. Невыносимо!!!

    Я жила с завистью к Полине. Да, она умерла очень рано, но в отличие от меня прожила жизнь, потому что была любима. И будучи любимой, покидала жизнь, а это счастье - Божественная благодать!  Как я жаждала поменяться с ней местами! И как глупо хотеть судьбы другого человека.

    Если бы было возможным вернуться в прошлое, я бы исправила две роковые ошибки: я спалила бы дотла донос, не донеся его «куда надо». И второе – я никогда не пошла бы работать в гальванический цех! И на завод вообще. На расстояние пушечного выстрела не приблизилась бы к нему, лишь бы сохранить волосы! Волосы!».

    Саша невольно повернулась всем корпусом к кровати, на которой спал ее муж. Облако вокруг него стало более ярким, насыщенным. Она взглянула на фото троих друзей, стоящее под стеклом на книжной полке. Все оним утопали в мошкаристой массе! Саша вспомнила, что Миша жаловался на проблемы с тормозным путем и собирался в автосервис. Но не добрался туда, понятное дело. Не исключено, что уже никогда и не доберется…

    Было бы смешно и нелепо придумывать сейчас причины удержать Мишу дома. Это однозначно переросло бы в скандал, и наш свободолюбивый сын своей принципиальной мамы погнал бы на обожаемую рыбалку с удвоенной скоростью. Но три труппа!.. Еще двое молодых людей, у обоих семьи, дети… Саша нашла гораздо более убедительный способ воздействия на мужа, чем словесные уговоры. Острый кухонный нож.

    Тихонько проскользнув в дверь с ножом за пазухой, она, как душегуб, прокралась в темный, безлюдный двор. Отключив сигнализацию, Саша проколола шины сначала в одном, а потом в другом колесе. В нескольких местах, превратив их буквально в тряпки. Собиралась еще и в третьем для верности, но, подумав в какую копейку обойдется подобное мероприятие для их и без того прохудившегося бюджета, передумала.

    Когда она вернулась в дом, черная аура уже покинула Мишу. Облако развеялось и на фото. На утро, обнаружив проколотые колеса, он пришел в ярость, и кричал, что догадывается «какая сука» это сделала, подразумевая одного недоброжелательного соседа, с которым одно время  долго оспаривал парковку перед домом. Мишенька грозился убить негодяя. Саша слушала истерику мужа из кухни, с аппетитом поглощая еду. Аппетит был такой, словно она проплавала часов пять в бассейне стилем "баттерфляй"! Она ела, и с трудом сдерживалась, чтобы не расхохотаться в голос. «Не думаю, Мишенька, что ты догадываешься кто эта «сука», - мысленно отвечала она мужу. – Не думаю!»

    Так же весело ей было после спасения Ульяны. Но она отлично помнила, какая расплата последовала вслед за этими несколькими часами счастья. В тот раз она уберегла от погибели лишь одну жизнь, а сейчас три! Какая же расплата ждет ее за это вмешательство в промысел высших сил?

    …Друзья поехали на рыбалку, но только на другом авто. Свою новенькую иномарку пришлось предоставить заметно поскучневшему от этой мысли Андрюшеньке. Как бы он подпрыгивал от счастья, если бы узнал, что этим «джентльменским» поступком уступил кому то места в трех, уже выстроганных для него и его друзей гробах!

15

    «Почему я опять спасла отмеченных, хоть и зареклась вмешиваться? – размышляла Саша после отъезда троицы. – Под воздействием предсмертной записки Фаины Митрофановны! Все эти ее рассуждения о причастности к гибели людей и вечных страданиях в связи с этим!.. Старуха имеет на меня колоссальное влияние и после смерти, странно, что я заметила это только сейчас. Зачем, к примеру, я начинала урок истории со слов о возрождении страны Сталиным, и о возвращении им института семьи? Я же совсем не собиралась затрагивать эту тему! Напротив, тема была вполне конкретная: «Нравственная система ценностей в революционный и послереволюционный период в России»… Я уже и говорить и мыслить стала как она, словно старуха забралась в мое тело, и взращивается и крепнет в нем, подпитываясь моей жизненной энергией…

    Почему я вообще стала историком? Под воздействием Фаины Митрофановны! Она с самого раннего детства словно бы готовила в моем лице себе замену. И ей удалось, надо признать: я забросила музыкальную школу, где весьма преуспевала, и всецело утонула в истории. Как и для бабы Фаи, история страны стала для меня неотъемлимой частью жизни! Но  занимаюсь я ничем!!! Потому что история - это фальсификация, состряпанный миф, периодически переписываемый с новым смыслом - Веня был прав. А я молодая женщина, но (как и она) – словно бы живу в двух эпохах! Такое ощущение, что старуха реализует через меня все то, чего не достигла в собственной жизни. Но нет, довольно: теперь все решать буду я и только я! И Вениамин – мой мужчина! Тебе он никогда не принадлежал, Фая-Фрося, не принадлежит, и принадлежать не будет!».

    Саша с чувством омерзения взглянула на стоящие рядом с письменным столом стопки пожелтевших газет. «Ну, зачем я приволокла их сюда? Ведь они прочитаны мной, или прочитаны вслух их автором… Осталось только водворить их на стол под плюшевую скатерть - Фаина Митрофановна была бы мной очень довольна!».

    Саша почувствоала озлобленность. Она быстрым движением схватила висевший на вешалке в прихожей ключ от квартиры Фаины Митрофановны, и почти бегом отправилась в злополучную квартиру. Вошла уверенно, без страха. Подставив к полкам все тот же трясущийся стул, она один за другим стянула пыльные парики с трехлитровых банок и сложила их в кучу. Далее, проявляя чудеса гибкости, доползла по полкам до самых верхних и потянула фотоальбомы. Это оказалось не просто – они были огромными и очень увесистыми! Да еще на голову посыпались пакеты с фотографиями. Но Сашу переполняла решимость. Она вытянула первый альбом, но в руках не удержала, и он с грохотом рухнул вниз. Саша удовлетворенно хмыкнула, и, уже без церемоний, потянула за край следующий, и следующий. Падая, они так же производили много шума и поднимали клубы пыли. Саша, с гибкостью гимнаста, спрыгнула вниз и довольно отряхнула руки. В один из полупустых пакетов с фотографиями она затолкала парики, после чего собрала в охапку еще несколько пакетов и потащила…

    Нет, не к себе, - на помойку. После чего она снова вернулась в квартиру покойницы за оставшимися двумя альбомами. Саша устала, и, переправив на помойку все вышеперечисленное, присела на альбомы передохнуть. Дворничиха, полная крикливая баба без определенного возраста, перестала заметать тротуар и с интересом уставилась на нее.

- Здрасьте Вам! – поклонилась ей Саша.

    На приветствие директор граблей ничего не ответила, и лишь сердито отвернулась, темпераментно зашоркав метлой по асфальту.

- Дура, – тихо сказала Саша, поддаваясь нахлынувшему куражу.

    «Что ж, полдела сделано», - подумала она удовлетворенно, и снова решительно направилась домой. Далее она с таким же усердием перенесла на помойку стопки газет, которыми так дорожила еще недавно. И опять присела отдохнуть, любуясь осенней природой.

    Было прекрасное осеннее утро. Саша обожала это время года – солнце, листопад, чистый студеный воздух, пахнущий прелой листвой!.. Дворничиха делала вид, что не обращает на нее внимания. Даже тогда, когда Саша достала зажигалку, и со всех сторон стала поджигать перетасканное добро. Сухая бумага загоралась быстро. Пересохшая кожа на альбомах затрещала и поползла по швам, громко лопаясь и издавая шипение. Саше стало немного не по себе - звук напомнил ей грудной, гипертонический смех покойной. Но Саша отогнала от себя тоскливые мысли. Ей почему то вспомнился стих Александра Владимировича Эйдука, садиста с поэтическим даром, военного комиссара и палача, в годы «Большой чистки» приводившего приговоры в исполнение. Саша встала в позу чтеца, и, сложив на груди руки и сделав строгое лицо, громко, чтобы слышали все во дворе, начала декламировать:

На вашем столике бутоны полевые 
Ласкают нежным запахом издалека, 
Но я люблю совсем иные, 
Пунцовые цветы ЧеКа. 

Когда влюбленные сердца стучатся в блузы, 
И страстно хочется распять их на кресте, 
Нет большей радости, нет лучших музык, 
Как хруст ломаемых и жизней и костей. 

Вот отчего, когда томятся Ваши взоры,
И начинает страсть в груди вскипать,
Черкнуть мне хочется на Вашем приговоре 
Одно бестрепетное: «К стенке! Расстрелять!»

    На фоне дымящегося, разгорающегося кострища читающая стихи девушка смотрелась оригинально. Дворничиха открыла рот и опять перестала мести. Двое мужиков, возившихся у своих авто, с интересом прослушали Сашино выступление и зааплодировали. «Пьяная», - услышала она заключение, и низко, как в средневековом театре, поклонилась.

    И вдруг в глазах потемнело, и земля словно бы поплыла из под ног. Саша пошатнулась, и замахала руками, чтобы удержать равновесие и не упасть. Когда она открыла глаза, прямо перед собой, лицо в лицо, увидела похотливый, лоснящийся фейс его - Эйдука! Улыбаясь уголками слюнявых губ, он в упор, не мигая, уставился на нее своими черными, воспаленными глазами. Саша почувствовала тошнотворный, сладковатый запах пота. Она хотела зажмуриться, чтобы не видеть его, но от ужаса оцепенела и не могла пошевелить веками. Она рассмотрела каждую мелочь в его зверином обличии: небольшой рубец вдоль верхней губы, темные волоски в носу, испарину на морщинистом лбу, и наконец, большую коричневую бородавку-родинку на коротко обритом массивном черепе.  Саша ощутила себя кроликом, попавшим в пасть голодного волка! А он, дыша как легкоатлет, преодолевший многокилометровую дистанцию, громко втянул воздух носом, обнюхивая ее. Его сердце бешено заколотилось. Саша отчетливо слышала пульсацию крови даже в висках комиссара! Эйдука затрясло. По львиному разинув пасть, и запрокинув голову далеко назад, он дико заорал и, побагровев, задергался в оргазме. Саша наконец то зажмурилась, а когда открыла глаза, все так же светило осеннее солнце, и шоркала метлой по асфальту дворничиха. Желудок сковала судорога, и Сашу стошнило...

    А потом стоя у окна, Саша долго наблюдала за языками пламени, жадно поглощающими стопки  бумаги. Ветер трепал их и раскидывал, превращая в пепел и поднимая вверх черную золу. Но Саша знала, что рукописи не горят, и все, что было облачено в них в словесную форму, не подвластно огню и остается здесь, с нами. Навсегда, даже если бы мы не хотели этого!  И ничего на земле бесследно не проходит, а мертвые сосуществуют в этом мире с живыми, потому что не может та бездна любви, боли и страдания, которую пережили они, так просто улетучиться! Ушедшие в мир иной способны влиять на нашу жизнь, и даже являться к нам, предупреждая о чем то. И мы краем глаза, замечаем их бесшумно проскальзывающие тени, они отражаются в витринах магазинов и наблюдают за нами с поверхностей старых зеркал. И только на кладбищах спокойно и тихо, потому что покинутые душой останки дотлевают, смешиваясь с землей, и не остается в них ничего - ничего из того, что так яростно доказывало свою значимость на этой земле!

     Неподалеку от кострища, зябко кутаясь в старенькое худое пальтецо, кормила голубей баба Валя. Ее маленькая, сгорбленная фигурка сплошь была окутана серым мошкаристым облаком. Ее предсмертная аура имела красивый, серебристо-розовый оттенок. Наиболее редкий, который Саше почти не встречался. Он означал смерть от старости, «свою» смерть…

    Саша смотрела на клюющих зерно, перемещающихся с места на место птиц и думала: в городе мы видим только взрослых голубей. Малышей голубиные родители тщательно оберегают, скрывая от  людей. А мой, видимо, отбился, бедолага…

2010г.

     (Фото с пестреньким малышом в обработке СЕРГЕЯ КРУГЛОВА. Талантливого фотографа, стилиста, дизайнера.))))