4.

    Сколь способен охватить взор – иссиня-синее небо! Пушистые, белоснежные пенистые облака словно бы живут отдельной жизнью, зависая над твердью совсем-совсем низко, почти ее касаясь… Возникает ощущение, что если подпрыгнуть, то их можно ухватить руками. И даже отщипнуть кусочек, как от сладкой ваты!

    Линия горизонта будто прочерчена под линейку толстенным карандашом - такая четка и идеально прямая. Там, вдалеке, к горизонту примыкает выжженная солнцем, ярко-желтая степь, а здесь высокие сочные травы и неестественных размеров крупные цветы. Они всполохами разбросаны среди волшебного поля, радуя глаз: сиреневые, оранжевые, синие... такие яркие, насыщенные и объемные, словно бы написаны маслом на полотне талантливого художника, не жалеющего красок! Разделяет флуоресцентно-охристую степь от цветущего луга извилистая речушка цвета чистейшего индиго - настолько прозрачная, воздушно-невесомая и чистая, что дух захватывает при одном взгляде на нее! Заряженный аэроионами воздух куражит голову, сводя с ума неестественными, не обоняемыми частицами…

    Саша стоит у одного-единственного дерева, грозно возвышающегося над всем этим великолепием: буро-коричневое, с толстенным стволом, покрытым как нарывами покореженной корой и с развесистыми, кривыми ветвями – голыми, без единого листочка, - оно выглядит чужеродно, не вписывается в великолепный пейзаж.

    Упиваясь раскинувшимися перед ним невиданными красотами, одновременно с умилением он испытывает навязчивое беспокойство от неизвестности и непонимания того, куда он попал… Восторг неудержимо переходит в страх – в одночасье он осознает, отчего сводящий с ума своей красотой пейзаж столь тревожен: глухую тишину здесь не нарушают щебечущие и жужжащие птицы и насекомые, речные воды неподвижно застыли а цветы и травы не колеблемы ветерком…

    «В этом мире нет времени. Оно остановилось!», - понимает он с восхищением и ужасом, наслаждаясь сладостной щекоткой в легких, как в детстве при катании на каруселях.

    И просыпается…

    Сон! Это всего лишь сон, но какой реалистичный! И как хорошо было в нем, с ума сойти!!! «Освободил всего лишь одну заблудшую душу, и целый тайный мир впустил меня, открылся передо мной!- думал он. - Как это великолепно!!!»

    Проживая день как во сне, ночную тьму Саша ожидал с нетерпением, в надежде снова попасть в то безвременье, которое, как он решил для себя – и есть его реальность.

    Но ничего не произошло. Промаявшись в постели до утра, он несколько раз отключался, в полудреме ему даже мерещился какой-то бесцветный, суетный бред – обычный, как и у всех людишек… Последующие несколько ночей также не подарили столь вожделенной радости новообретенного и немедленно потерянного бытия: врата чудесного мира были наглухо заперты для него!..

    Саше не пришлось напрягать разум, чтобы понять, где отыскать его – тот самый волшебный ключик, способный открыть вход в неподражаемую потустороннюю Страну Абсолютного Счастья, Покоя и Удовольствия… Всего лишь несколько автобусных остановок!

    Вернувшись на вокзал по истечении месяца с момента своего последнего визита к опустившимся «родственным душам», щедрый Александр Николаевич Спесивкин вновь угостил товарищей-собеседников портвешком. Как водится, завязался оживленный разговор. В рядах «бойцов» Сашок не досчитался - не обнаружил на всегдашнем месте бомжа Веню, своего оппонента по любому и каждому вопросу. Краснощекий мужик, лишенный прошлыми лютыми зимами почти всех пальцев на конечностях, повадился не соглашаться с ним совершенно во всем, мотивируя возражения только разведенными обмороженными руками и словом «Ну-у-у…», чем веселил всю честную компанию, провоцируя бурный смех.

    Выяснилось, что Веник-Невростеник окоченел насмерть. «Невростеником» его прозвали как бы в насмешку, за абсолютное спокойствие и заторможенность, но при этом наличие своих тараканов в голове. Перебрал, бедолага и, утратив контроль над собой, опрометчиво полез попрошайничать к какой-то пассажирке – в пух и прах разодетой дамочке. Она подняла хай, сбежались менты. Веню выдворили из помещения на двор. А мороз то ниже тридцатника! Через несколько часов и вовсе вывезли его с территории вокзала – уже на «труповозке».

    Помянули. Хороший был мужик, простой, безобидный – как растение. И забавный, скучно и как то пустовато стало без него.

    Шурик даже слезу утер, так было жалко.

- Ты бы это, Сань, если тряпье какое старое завалялось – майнай нам. Мерзнем, пля, в своих пожитках, - осторожно попросил Вася, пользуясь случаем. Здоровенный мужик с крестьянскими руками и спитым оспенным лицом. – И пожрать бы… хоть че…

- Ладно, посмотрю, хоть и нет лишнего. Сам я как бомж, не шибко от вас отличаюсь.

- Да я то какой бомж? - парировал Вася миролюбиво. – Бич я. Бичман, если хочешь.

- Разница какая? Не понял…

- Дак из матросов я. «Бичами» списанных на берег матросов спокон веков кликали… В Баренц ходил! Бывало, беску как нацеплю, бабы на берегу трусы сами стягивали! А нонеча то вишь где якоря вымачиваю, - он неестественно засмеялся, по привычке прикрывая почти беззубый рот рукой.

- Ясненько, Васек. Да ты и сейчас красавец, любую телку голыми руками возьмешь, и без бескозырки! А где это моя невестушка бродит, чего-то не видать ее? – подмигнул Сашок компании.

- Это какая, Ленка Трунова, что ли? Так кто ж ее знает то! Она нам не докладывает, где шляется. Может, где-нибудь под забором кочура поймала. А тебе бабу, что ли, надо?

- Ну… - развел Спесивкин руками, заговорчески улыбаясь.

- Так тут этих Ленок, как говна!.. И вон Лена. Эй, иди сюда, Шмыря! – крикнул Вася отсыпающейся на пассажирской лавочке девице.

- Че те? – подняла она мутные, бараньи глаза. – И не Шмыря, а Елена Александровна. По-ошел ты, ко-озел…

- Вина хочешь, Сандровна?

- Ну, предположим…

    Компания дружно засмеялась.

- Тогда тащи скорее сюда свой фасад, пока мы не передумали.

    …На этот раз член он не прятал. А зачем? Гнусный половой акт с привокзальной блядью ему, Избранному, не очень то и нужен был – так, символическая прелюдия к истинному кайфу, а баба эта все равно уже никому ничего не скажет.

- Это что – сифилис? – вытаращила свои тупые глаза Ленка на его орган, когда он снял штаны. – Офуеть! Об этом, вообще то, предупреждать надо, уважаемый! Я на такое не согласна…

- Кого предупреждать? - искренне расхохотался Саша, даже довольный произведенным эффектом. - Нет, это не сифилис, всего лишь гнойная инфекция. Открывай ротик, уважаемая.

- Да какая там инфекция – у тебя весь хер гниет! По-ошел ты, ко-озел!

    Проститутка попыталась подняться, но в руках у ее нового знакомого блеснуло лезвие большого ножа.

- А это мой друг, познакомься, коза! – усмехнулся он, проводя ножом по щеке и приставляя его к горлу проститутки. – И он предупреждает тебя, что не такой добрый, как я.

    Поперхнувшись потоком матерных слов, она снова покорно опустилась на колени и принялась усердно сосать член…

    Кайфа Спесивкин не испытывал, только тупую боль. Эрекция наступила не от действий девицы, а от мысли: «Сейчас!»… Он закрыл глаза в сладостном предвкушении, все тело его наполнилось теплом, и, не прекращая динамично двигаться, с силой вонзил в спину, точно между лопаток, ничего не успевшей понять проститутке своего «недоброго друга». Трясясь как в агонии от разрывающих тело, диких мук оргазма, и издавая животный рев, он все еще продолжал держать ее за волосы у своего паха. И только когда удушающая  волна высшего наслаждения отхлынула, отбросил девицу прочь, как ненужную, отработанную вещь. Она была уже мертва, и шлепнулась на пол, как мешок с мокрым песком. В его руке остался крупный пучок рыжих волос.

    Он вспомнил историю, прочитанную в отрочестве в одном из принесенных матерью архивных дел: в еврейском концентрационном лагере некий гауптштурмфюрер Курт Гоффман из вновь прибывших заключенных женщин выбирал самую юную и красивую. Здесь же, перед охраной с собаками и на глазах прочих узниц насиловал ее, принуждая к оральному сексу. Перед наступлением оргазма острым тесаком перерезал несчастной жертве горло и кончал уже в агонизирующий труп.

    Но однажды перевозбудился, и горло перерезал вместе с членом…

    «Ни хрена себе оплошность!» - передернуло Спесивкина от жуткой истории, которую он навсегда запомнил. Поэтому сейчас и ударил обреченную любовницу ножом в спину – разницы то никакой, а для него безопасно!

    Как выяснилось позже, соседи часто слышали душераздирающие вопли, доносящиеся из квартиры Спесивкиных из-за громкой музыки. Но значения этому никто не придавал – ну что возьмешь с психопата-меломана, недавно вернувшегося из психиатрической лечебницы?.. Никто и представить себе не мог в самой изощренной фантазии, чем занимается за тонкими стенами панельного дома их тщедушный, похожий на собачонка, болезненный сосед Шурик…

    И опять сон, длящийся целые сутки. И прилив сил и энергии после пробуждения! Но на этот раз «чуда» не произошло – проснувшись, он не почувствовал приятного запаха готовящейся пищи из кухни, а тело проститутки все так же валялось в углу. Выглядела она устрашающе – посиневшая, с неестественно вывернутой на бок нижней челюстью и выпученными глазами. Спесивкин поразился тому, как конкретно он свернул своей жертве челюсть! Кроме того, часть туловища, точнее – весь левый бок у нее был буквально съеден, вместе с внутренними органами! Даже позвоночник практически отсутствовал. Возле мирно почивающей Даны валялись вырванные обглоданные ребра…

- Ну, ты даешь, обжора! – обратился к ней Саша, несколько обескураженный растерзанным видом трупа. – Видимо, у тебя, малышка, обмен веществ все же завышен, а не пониженный, как у твоих собратьев!

    Но картинка забавная, сама просилась на портрет. «Почти Пикассо», - усмехнулся про себя Спесивкин и сфотографировал нечто, оставшееся от двадцатидвухлетней проститутки Лены на «Полароид»… «Сейчас ты значительно интереснее, чем была при жизни, кучерявая», - удовлетворенно оценил снимок «художник».

    На сморщенной шее проститутки Саша заметил дешевую тоненькую золотую цепочку с православным крестиком. Снял. На память. Останки брезгливо прикрыл старым покрывалом. Ее шмотки закинул в одну из нежилых комнат, где уже валялся «наряд» Труновой, убитой им месяц назад. В этой комнате, еще в бытность завхозом, Людмила Яковлевна складировала награбленное казенное имущество – здесь и по сей день хранились сложенные штабелями  в углу сотни метел, упаковки мыла, коробки лампочек, десятки ведер и бачков, не реализованные в комках. 

    Вскоре пришла и сама мама Люда, вкусно пахнущая морозной свежестью. Саша встретил ее уже у порога квартиры, выходя с Данкой на прогулку во двор. Чмокнул в щеку, помогая ей снять большой шерстяной платок, накрученный поверх кокетливой утепленной кепочки. Посыпался густой иней.

- Холод страшный, страшный! Смотри, недолго и от дома не отходите! – заботливо приказала она сыну, потирая покрасневшие руки.

- Мать, у меня друзья бомжики от мороза загибаются. Им бы пожрать че подкинуть, - вдруг вспомнил Саша.

- Самим жрать нечего, кормить еще разную шваль! – ответила она беззлобно, потуже закутывая тоненькую шею восприимчивого к болезнетворным бактериям сынишки махеровым шарфом. Еще папиным, почти новым, презентованным ею Николаю на именины за пару лет до фатального увлечения им психологией.

    Когда примерно через час Саша вернулся, то обнаружил стоящими у входа два накрытых крышками ведра. Понятно… Заглядывать в них природная брезгливость не позволила, насмотрелся уж. Ну, мамуля – не мамуля, а золото! И пол в спальне вымыт, только вот запашок сохранился… Противно, но избавиться от него трудно, особенно зимой, когда окна закупорены. Ничего, со временем повыветрится…

    В квартире с мамкиным появлением сразу стало как то теплее и уютнее, из кухни распространялся аромат готовящейся пищи. Саша полез в пышущую паром на плите кастрюлю.

- Ух, ты! Аппетитно выглядит! - оценил он мамину стряпню, едва не уронив крышку и обдувая обожженные пальцы.

- Да ты что! – воскликнула Людмила Яковлевна. – Это бомжам твоим подкормка, раз уж так ценишь их. Ни в коем случае гадость эту сам не кушай! Это ж не домашняя скотина, которую выпестовал-выкормил себе в удовольствие, а тварь - невесть где и по каким помойкам да гадюшникам шарахающаяся! Чего только в ней нет, какой заразы, да еще все подряд во все места тыркали, подумать страшно!

    …Эх, любящая мамочка, советская неприметная женщина Людмила Яковлевна Спесивкина, чье славянское имя означает «милая людям»! Не в то время и не в том месте родились Вы на свет: какого преданного служителя, неутомимого бойца не досчитался Третий рейх! Вне всякого сомнения – сам Генрих Луйтпольд Гиммлер почел бы за честь лобызать Ваши «натруженные» неутомимые ручки!!!

    Коллеги из детского сада даже не предполагали, сколь правдивы их строки, старательно выписанные на цветную, праздничную открытку – вежливое поздравление нелюдимому, скромному сторожу Людмиле Яковлевне с юбилеем: какая она заботливая, ласковая мать – как «курочка-наседка, каких встречаешь редко»; отличная стряпуха; замечательная, трудолюбивая хозяйка.

    Не пригодившиеся останки «твари», проститутки Лены «курочка-наседка» вынесла ночью в ведрах, как и сделала это в тот, первый раз.

   …Куда мама девает отходы с его овец – «родимочка» не поинтересовался: Избранный жил в предвкушении ночных видений! И не обманулся: цветной Мир вновь поглотил его!

    Все тот же восхитительный пейзаж. Посреди застывших трав вдруг сама собой выкатывается невесть откуда взявшаяся крытая деревянная повозка. Чудесным образом она катится безо всякой тяги, прямо к стоящему у дерева Саше… Неожиданно из нее выскакивает огромный Лев, красоты фантастической! Он движется словно бы в замедленной съемке: его густая, пушистая грива медленно колышется при каждом прыжке, наполняя сердце необъяснимым восторгом!

    В эти мгновения Александру Спесивкину кажется, что этот Лев – сама Истина, и пред ним распахиваются все сокрытые для простого смертного тайны человеческого бытия…

5.

    Февраль в 1996 году в Новокузнецке выдался и впрямь аномально морозным, в полном соответствии с прогнозом синоптиков. На улицу Спесивкин выходил редко, когда Дане, с ее неуемным темпераментом, совсем уж невмоготу было сидеть дома. Не особо-то надышишься свежим воздухом, когда температура за бортом приближается к минус сорока!

    Ударился в работу. Создавалось ощущение, что морозов и техника не выдерживает,  ломается - так много тащили в его квартиру-мастерскую в одночасье загнувшихся телевизоров. И дело горело в руках мастера - никогда доселе Саша не работал на таком подъеме!

    Умелые руки сами приводили в рабочее состояние телевизоры, магнитофоны, радиоприемники, а он уходил в себя, предавался думам… Точнее, вспоминал – свои видения. Он свято верил в то, что это были и не сны вовсе, а реальность: его мятежная, измученная страданиями и противоречиями душа отделялась от тела и улетала в другой мир. Мир, которому принадлежала, к себе домой!!! И так же, как страстно хотелось усилить и без того все возрастающий с каждым разом оргазм, Спесивкин мечтал задержаться в цветном Мире Безвременья подольше. Не только стоять под деревом, как это происходило ранее, но передвигаться, стать исследователем, путешественником, следопытом волшебной страны! Чтобы когда-нибудь навсегда поселиться в мире неповторимого блаженства. Лет через сто, конечно, не сейчас, ведь он так любит сибирскую природу, и свою милую мамочку с сестрой Надюшей, и себя – вечного ребенка, познающего Вселенную!

    Саша понимал, что само собой ничего не произойдет, надо действовать! Откуда-то свыше ему давали подсказку, как. Так ему казалось.

    Обстановка в Новокузнецкев середине девяностых складывалась тяжелая. На фоне тотального бардака в стране практически остановился Новокузнецкий металлургический комбинат, завод-гигант, обеспечивающий работой тысячи горожан. Люди оказались на обочине жизни, в полнейшей нищете. Количество неблагополучных семей с каждым днем возрастало, а вместе с тем, не выдержав голода и побоев опустившихся родителей, сбегали из дома дети, пополняя ряды бездомных. Они осаждали вокзалы, занимаясь попрошайничеством, спали на трубах системы отопления в подвалах и теплоцентралях города.

    Как то, выгуливая собаку, Спесивкин заприметил компанию детишек, ютящихся в одном из подъездов соседнего дома. Каждый день они выходили на промысел – добычу хлеба насущного. Их было четверо, старшие – мальчик и девочка, выглядели лет на двенадцать, а маленькие – внешне совершенно одинаковые близнецы – едва ли достигли пятилетнего возраста. Старшие всячески опекали малышей. Вероятно, все они принадлежали одной семье.

    Всегда жалостливый к обделенным детям (ему так думалось), к этой четверке Александр Николаевич сочувствия не испытывал. Они были ему даже неприятны: совершенно тупые лица! Умственная отсталость читалась с беглого взгляда, а двойняшки Валера с Костей и говорили то с трудом, как полуторагодовалые дети. При этом никогда не доставали пальцы из своих широких ноздрей с вечно текущей зеленой жидкостью. Спесивкина передергивало от отвращения!

    Однажды добрый дядя Саша угостил их сигаретами. Старшие закурили деловито, как курильщики со стажем. Каково же было его удивление, когда и малыши с большим аппетитом, по взрослому, смачно затянулись.

- Да они с годика курят! – засмеялась их сестренка Оля, - коренастая девочка, с неестественно большой для ее возраста грудью, широким тазом, толстенными короткими ногами и плоским непробиваемо-глупым лицом. Лицом заправской алкоголички. «Внешность то от мамки, видать, унаследовала, бедняга», - подумал Саша, потому что спиртным дети не баловались. По крайней мере, Саша этого факта за ними не замечал, да если бы это и происходило, спиться до подобного убожества за 12 лет жизни, даже если бы они начинали пить с момента рождения, казалось нереальным. Однозначно - и разум и красота детишек заранее были предопределены на генетическом уровне.

- Так вы может и водку того… попиваете? – все же поинтересовался он.

- Пили, у матери с батькой воровали, - ответил Вадик, старший.

- И двойняшки пили?

- Конечно. Они-то любят. Особенно вино. Да где ж взять то?

- Ого, так вы серьезные люди, - присвистнул Спесивкин, продолжая с интересом наблюдать за безразлично покуривающими малышами. – А у меня есть. Пойдете ко мне в гости?

- Ясен пень, пойдем. Че не пойти то, - деловито ответила за всех Оля. – Тока собака твоя страшная, не кусит?

- Да нет, она добрая.

    Ее и Вадика Спесивкин убил сразу. По очереди: завел в спальню, и пырнул ножом в грудь сначала Ольгу, а потом и ее брата - те только всхлипнуть успели. Его мгновенно накрыла волна мощного сексуального возбуждения! «И безо всяких прелюдий!», - удовлетворенно подметил он. Трупы сложил друг на друга, небрежно набросив на них покрывало.

    Ничего не подозревающие двойняшки все еще стояли у входной двери. Не решаясь войти, тупо ожидали дальнейших приказаний. Перемотанные старыми суконными хустками поверх здоровенных, почти по щиколотки ватников с взрослого плеча, они и не могли сами раздеться. Саша помог. Завел в спальню. Они все исполняли покорно и молча, как бараны. Сразу нанес удар в грудь одному из них. Но к удивлению, тот не умер мгновенно, как все предшествующие жертвы, а свалившись на спину, начал динамично загребать руками и ногами, словно пловец. Его близнец, казалось, совсем не испугался, а только безразлично уставился на агонизирующего брата. Спесивкин тоже увлеченно наблюдал за предсмертными муками жертвы, ожидая, когда же все закончится…

    Зрелище оказалось недолгим – ребенок захрипел, подавившись кровью, и взбрыкнув ногами и руками еще пару раз, затих. Широко распахнутые, полные удивления глаза мальчика в несколько секунд остекленели…

    Чувствуя, как его отрывает, словно в полете, и он уже не в силах владеть собой, Спесивкин вытащил член и кончил прямо на труп ребенка. Его брат стоял все на том же месте, безвольно опустив руки по швам. Желтая струйка вытекала из штанов малыша, расплываясь по полу. «Только этого не доставало!», подумал все еще находящийся в состоянии эйфории Спесивкин, и, схватив мальчика руками за тонкую шею, слегка сдавил ее…

    Почти мгновенно ребенок ослаб. Он был жив, только заснул от кислородного голодания. Александр Николаевич подхватил невесомое тощенькое тельце на руки и перенес в ванную. Не имея опыта в подобных делах, сбегал на балкон за циркулярной пилой, которой тут же вскрыл грудную клетку малыша.

    Пришел в восторг от увиденного - сердце в груди маленькой жертвы билось! Спесивкин запустил руку в еще живую плоть, и, крепко ухватив горячий орган, вырвал его. Рассмотрев, отнес на кухню. Прихватив граненый стакан, вернулся и с истекающего тела слил примерно полстакана крови . Выпил, смакуя. Вкус показался странноватым, но жидкость приятно обволакивала желудок, тепло, словно алкоголь, растекаясь по жилам. Радость открытия переполняла Спесивкина!

    Вернулся на кухню. Вскипятил в кастрюльке воды и, слегка подсолив ее, бросил сердце мальчика.  Отварив около получаса, съел.

    Во время дьявольской трапезы уже вкусивший человеческой крови каннибал оставался совершенно равнодушным к происходящему: негативные эмоции и брезгливость не коснулись его ни на йоту! На вкус орган ребенка оказался обычными потрохами, как у поросенка. Спесивкин даже усомнился, что после подобного примитивного акта ему вновь откроется нечто, доселе неизведанное, как он надеялся вначале, затевая кровавый ужин.

    Одежду жертв Спесивкин привычно закинул в нежилую комнату. Все эти жалкие обноски стали для него чем-то вроде фетиша. Особенно порадовали две пары крохотных ботиночек близняшек – заношенные, чудесным образом одинаково стоптанные, будто бы их носил один человек, они тоже словно бы были близнецами! Забавный трофей.

    Совершенно расслабленный и уставший отправился спать. Последнее, о чем подумал - что мама на сей раз рассердится – слишком много «мусора» наделал, за раз столько не вынести…

Далее >