2.

    «Я тебе одно скажу, Дуг: ужасно люблю вечером ложиться спать! Так что уж один-то раз в день непременно бывает счастливый конец. Наутро встаешь и, может, все пойдет — хуже некуда. Но тогда я сразу вспомню, что вечером опять лягу спать и, как полежу немножко, все опять станет хорошо», - прочитал Саша цитату из Рэя Брэдбери «Вино из одуванчиков» своей Даночке и погасил светильник, закутываясь одеялом. Он обожал эту пронзительно грустную историю об ускользающем времени и зыбкой, но такой восхитительной жизни; и о неминуемой смерти, которая всегда присутствует в человеке, даже в самые прекрасные моменты его земного пути. Казалось, автор подслушал и записал все его детские переживания в сентиментальную пору познания мира и изучения земного бытия, когда каждую букашку и цветочек он воспринимал как чудо!

    Книга «Вино из одуванчиков» случайно попалась Саше на глаза в библиотеке Орловской психиатрической больницы, откуда он недавно выписался, и привлекла внимание своим оригинальным названием, а так же именем автора. Он и раньше слышал о Рэе Брэдбери, но читать его как то не доводилось. Решил исправить положение – просветиться,  но американский писатель неожиданно стал его любимым автором! Саша старательно выписал особенно полюбившиеся цитаты в свой дневник, который давно вел и где старался максимально правдиво анализировать свои неудачи. Сюда же он вписывал полюбившиеся стихи, в том числе и собственного сочинения.

- Спокойной ночи, девочка, - сказал он, ласково пройдясь рукой по лохматой спине собаки, лежащей рядом у кровати на коврике.

    В ответ она сладко зевнула, хлюпнув слюнявой пастью. Они стали неразлучны – Александр Спесивкин и водолаз Дана. С ее появлением жизнь недавнего пациента психиатрической больницы словно бы обрела новый, давно утраченный смысл: это разумное, переполненное энергией существо, реагировало на каждое его движение, каждый порыв, даже на его настроения! Порой казалось, что она способна подслушивать мысли своего хозяина! Они словно стали единым целым, даже дышали в унисон.

     Данка, в виду своей молодости, была чрезвычайно подвижной и веселой девочкой (пошлое слово «сука» Спесивкин никогда не применял по отношению к любимой питомице!), и своему хозяину заскучать не давала – приходилось выгуливать ее, и довольно часто, что шло на пользу здоровью обоих. Но главное, Саша чувствовал, что став хозяином такого огромного зверя, он и у людей словно бы обрел новый, значительно более высокий статус: прохожие настороженно смотрели на сутуловатого, субтильного парня с волчьим диковатым взглядом и его устрашающего вида подругу, стараясь обходить приметную парочку стороной. «Боятся – значит уважают», - думал Спесивкин не без удовольствия.

    Понаблюдав в парке за прочими собачатниками, он начал Дану дрессировать, воспитывая в ней агрессию к чужакам – чтобы врагов к нему на пушечный выстрел не подпускала! И удачно, талантливой оказалась – в момент просекла, чего от нее требует хозяин. Спесивкин все больше и больше влюблялся в свою «малышку» - зверя с осмысленным поведением и умными человеческими глазами!

    Ну, и где там эти дегенераты - Ионов с Сергеевым? Данка быстро яйца им отхватит, попадись они на пути. А еще с Леночкой Соколовой жутко хотелось повидаться - вожделенная мечта Спесивкина! Как бы рвал на части эту мразь!!! По кусочкам бы распиливал, чтобы в диких мучениях потрохами своим захлебывалась, пока не сдохла, сука!!! А потом ее поганые останки Данке отдал бы на растерзание…

    Как магнитом притягивало к Соколовскому ненавистному дому! Многократно в ее дворе с Даной прогуливался, в надежде улицезреть любимую одноклассницу. Вечерком. Откуда ж ему было знать, что она в Москве давно проживает - училась там и замуж вышла?

    Вряд ли Елена Соколова когда-нибудь осознает, как ей на самом деле повезло! И отнюдь не только и не столько из-за московской прописки и богатой сытой жизни в столице, чему все завидовали… В полуголодный Новокузнецк красавица (на свое счастье!) возвращаться не собиралась, люди здесь выживали, как и по всей стране в периферийных городах в то время. Не ведала Елена Прекрасная, какой «поклонник» сохнет по ней, с придыханием вспоминая, и жаждет интимной встречи в родном городе!

Подобно голодному волку у курятника, в очередной раз безрезультатно покрутившись рядом с домом Соколовой, Спесивкин хмуро направился в ларек за сигаретами. Продрогший от холода, он едва удерживался на ногах, уносимый порывами шквалистого ветра.

    И тут его взору открылась такая картинка: у торговой палатки, крепко зажав в руке десятку, стоял тощий мальчуган лет семи. На нем была одета не по сезону тонкая курточка, худые драные штанишки и стоптанные до нельзя башмаки размера на три больше его собственного… Всем телом трясясь от холода, он зажмурил глаза и не шевелился…

    Он зажмурил глаза и не шевелился, в то время как двое упитанных, отлично одетых парней лет двенадцати по очереди, перебегая в разные места, то бишь с разных ракурсов, увлеченно и радостно его оплевывали. Экзекуция слабого забавляла их, доставляя колоссальное удовольствие и веселила неимоверно – разрумянившиеся, они громко хохотали и издевательски улюлюкали на все лады.

    На какое-то мгновение Спесивкина словно бы парализовало. Он замер, наблюдая за происходящим: в уничижаемом ребенке он четко увидел себя маленького! Дышать стало трудно, и сердцебиение подскочило к горлу – перед ним стоял он сам! А в обидчиках Спесивкин конечно узнал  Ионова с Сергеевым, которые на пару частенько донимали его в детстве подобным образом. В помешательстве, потеряв контроль над собой, Саша уцепился за шивороты добротных теплых курток мальчишек и звучно свел их лбами! Не ожидая подобного развития событий, дети схватились за ушибленные головы и ошарашено уставились на дядю с не педагогическими замашками.

- А ну пошли вон отсюда, глистоперы сопливые! Сейчас кишки наружу выну и вокруг шеи обтяну! – устрашающе шикнул на них Спесивкин.

     Пацаны бросились наутек, растворившись в соседнем дворе. Безответный малыш открыл глаза. В них не было ни слез, ни удивления, ни обиды…

- Тебя как зовут, мужик? – поинтересовался Саша.

- Коля.

    Свою десятку мальчишка с нетерпеливым восхищением потратил на жвачку и чупа-чупс. Для обделенного ребенка и эта мелочевка была предметом мечтаний! Растроганный Спесивкин решил чем-нибудь угостить Николая, - так он сразу стал обращаться к мальчику - как к взрослому. Несмотря на холод, Николай скромно и не без смущения, но с нескрываемой радостью указал на пятирублевое мороженное в вафельном стаканчике. Приобретя лакомство, участливый дядя Саша повел его к себе домой, погреться и очистить курточку от плевков.

- Есть хочешь?

- Не знаю.

- Как это «не знаю»? Суп из лапши будешь?

- Не знаю…

    Ел. Суп из лапши. Жадно, так, что за ушами пищало.

- Мамка пьет?

- Ага.

- А сейчас где она?

- Дома. Празднует с хахелем, - охотно отвечал на все вопросы ребенок.

- А чего руки такие черные? Куришь?

    Малыш смутился и, отложив ложку, спрятал руки под стол.

- Ладно, доедай уж, не модничай. А курить не надо, помрешь от рака легких. Понял?

- Понял, - охотно согласился Коля и вновь активно застучал ложкой.

    И тут Спесивкин увидел на тоненькой белой шее мальчика синюю пульсирующую жилку. Как ни пытался отвлечься, но взгляд вновь и вновь притягивало к ней… Не понимая смысла происходящего, и борясь с собой, Саша почувствовал тошноту и головокружение. Захотелось взять со стола кухонный нож, и полоснуть по ней… Желание это все возрастало, чем больше он боролся с ним! Спесивкин запаниковал. Рука сама дотянулась до ножа, и плотно обвила рукоятку.

- Уходи, немедленно уходи отсюда!

    Мальчик Коля удивленно захлопал глазами, не сводя их со странного дяди.

- Вон, я сказал!!! – заорал Спесивкин не своим голосом.

    Мальчишка вскочил и опрометью помчался вон, только дверь за ним захлопнулась.

    «Слава богу», - подумал Спесивкин и, добредя до кровати, обессилено рухнул на нее.

    Лохматая девочка выжидающе наблюдала за происходящим из своего угла. Ей не понравился такой исход, она была голодна. Слабенько кормили ее новые хозяева…

   Что ж поделать, туго было с продуктами - и сами то едва сводили концы с концами, а тут еще собака! Кушать Данка любила много, не смотря на низкий обмен веществ. Особенно грызть кости. Да где ж их взять то? Сами впроголодь жили: дешевая колбаса по праздникам, наполовину состоящая из туалетной бумаги - как тогда горько шутили,  да синие куры, если удавалось урвать. И что Данке, с ее весом в 60 килограмм, эта хлипкая куриная труха? Как мертвому припарка. Людмила Яковлевна даже на поклон к поварам в столовку неподалеку ходила, чтобы поделились для домашнего питомца чем-нибудь из помоев.

    Да какие помои в 1996 году? Голодные люди все подчистую подгребали. От кур и костей то не оставалось, перетирали. А про мясо и вовсе говорить нечего! Страдала Даночка. А Саше как ножом по сердцу ее укоризненный, переполненный печалью взгляд!

    И про свои проблемы позабыл. Самому бы говядинки да свинины свежей кусочек, печеночки… От анемии и даже в летнее время на жаре порой лихорадка била - да так, что свитера шерстяные не спасали. А волдыри с рук от недостатка питания и витаминов так и вовсе почти никогда не сходили. И нагноения… на том самом органе, которое усовершенствовать пытался в больнице…

    При стационарном лечении было попроще с этим - либидо заглушали успокоительными таблетками. А сейчас, как ни крути, половая неудовлетворенность дико разрушала и без того слабое здоровье: била по мозгам, по нервам. Мастурбация проблем не решала – так, слегка заглушала гнетущую боль и ежесекундно давлеющую тяжесть, и с тем только, чтобы вскоре с новой, удвоенной силой обрушивалось нестерпимое напряжение…

    При всей ненависти к так называемому «слабому полу», понимал: баба нужна. Никак без нее.

    На следующий день Саша, под охраной своей верной Данки, шел на железнодорожный вокзал. На сей раз не просто попить вина и пофилософствовать о перипетиях бытия со своими опустившимися друзьями без определенного места жительства, но с целью.

    В компанию пригласили даму. Говорят даже, что была она еще молода, чего невозможно было определить по ее пропитому лицу. Сколько ее помнили, она всегда шарахалась по вокзалам и захудалым борделям, зарабатывая себе на водку телом. Лена Трунова, известная здесь каждому бомжу не только в лицо, была из самой низшей, улично-привокзальной касты проституток-одиночек. Сговорить ее не составило труда: мужиковатая, на голову выше Саши, она немедленно начала отрабатывать обещанные харчи, ночлег и выпивку добродетельного знакомого и приятного клиента в одном лице, со всей, почти «материнской» нежностью, на какую только была способна, обнимая его и лаская руками.

    «Сидеть», - прикрикнул Саша на собаку, тут же проявившую готовность кинуться на девицу. Дана послушалась команды, и, обиженно замахав хвостом, отвернулась. Ревновала.

- Ка-акой страшный собак, - скорчила гримасу проститутка, пытаясь быть игривой и кокетливой, от чего стала еще более мерзкой. Она обладала сиплым, прокуренным голосом – низким и басистым, как у мужика.

- Это моя девочка. Ее зовут Дана. Она добрая и ласковая с друзьями, не надо бояться, - представил Саша собаку, ощупывая груди девицы, от чего та прижалась к нему еще сильнее, и, обхватив рукой пах, начала ритмично тереться гениталиями о его ногу. Кто-то из подвыпивших бомжей засмеялся, иные просто отвернулись. От ее прикосновений Саша не почувствовал ничего, кроме отвращения. «Может, когда раздену, дело пойдет», - подумал он, а вслух сказал, отстраняясь:

- Нет, не здесь. Говорю же – в гости приглашаю. В тепле-уюте посидим, музычку послушаем. Любим музычку то?

- Конечно, любим! Аллу Пугачеву и Софию Ротару. И этого, как его… Эдуарда Хиля! - равнодушно ответила Трунова, шепелявя, словно у нее был подрезан кончик языка.

- Хм, - озадачился Саша, - Пугачевой то у меня нет… Ну, ничего, красавица, мы ее заменим Оззи Осборном. Знаешь такого?

- Нет.

- Да ты что?! Он почти как Пугачева, только еще лучше! Тебе понравится.

    Угощал, как и было обещано. Дешевой водкой и макаронами по-флотски.

- Бомжевать то как стала, кучерявая? - поинтересовался Шурик, хотя кудри у сидящей рядом особы с облезлой мочалкой на голове представить себе мог только человек с особо бурной фантазией.

- Так сбежала ж из дома… В 14 лет! – немедленно с готовностью ответила Трунова. - Папаня алкаш,  с детства дубасил как скотину, до полусмерти. А в 13 лет снасильничали меня два таксиста – в извращенной форме, а совсем ведь дитем еще была! Ой, что со мной творилося тогда - чуть не повесилася, мамка в последний момент из петли вытащила! Вот и ушла, куда глаза глядят, чтобы батя не добил...

    Она скуксилась, пытаясь пустить слезу, но не удалось. Саша подлил ей водки, которую она тут же залпом заглушила, уже не произнося своего фирменного тоста «Что б фуй стоял и деньги были», повторенного ею за «романтическим» ужином раз десять. Обрадованная вниманием к себе, продолжила свой рассказ:

- А какая я была хорошенькая тогда пипеточка! Вся такая кудрявенькая, рисовала, стишки читала, гонялася за бабочками с этим… как его… нууу… на палке такая хрень поцеплена?..

- Сачком, - помог Спесивкин.

- Им, точно – сачком! А петь как любила: «Ой, цветет калина…», - попыталась завести она, но Саша прервал: «Не надо!».

- Хорошо, - немедленно согласилась покладистая знакомая, и совершенно опьянев, как овца тупо уставилась в стену, пошатываясь на табурете.

    Спесивкин знал, что у каждой проститутки есть своя история падения. Вот и поинтересовался жизнью этого опустившегося ниже грязи существа, в надежде услышать что-нибудь оригинальное. Но нет, она завела ту же волыну, что и тысячи ее «коллег по цеху» по всему миру – практически каждая труженица сферы секс-услуг, по ее же придумке, прошла в отрочестве через групповое изнасилование в извращенной форме. Ну как же без этой «формы»? Это вымышленное «торжественное событие» как бы является стартом к дальнейшей «творческой» деятельности для представительниц древнейшей профессии.

- Ну, пойдем, - решился он, наконец, и повел девицу в спальню. С готовностью взять в рот, она тут же опустилась на колени, и привычно стала расстегивать ширинку его штанов. Остановил. Напрасно – в такой стадии подпития отвратительного недуга на его орудии любви девица не заметила бы, и вкус спермы от гноя наверняка не отличила бы… Казалось, что даже если бы он засунул вместо члена ей в рот огурец, вряд ли бы она обнаружила подмену, так ее развезло!

   Спесивкин грубо стянул с проститутки одежду и бросил ее на кровать. Она привычно раздвинула широко ноги, согнутые в коленях. Смотрел. Достал «Полароид», сфотографировал, взяв в объектив только гениталии.

    Неухоженное, словно бы синюшно-серое, пухлое тело не возбуждало. Все ноги и бедра проститутки были в синяках, пятки черные, ногти неухоженные… И тогда на Сашу вдруг нахлынули воспоминания из далекого отрочества! В его сознании четко возникла картинка, некогда принесенная матушкой из Суда фотография, на которой были запечатлены те, другие конечности – с отличным маникюром-педикюром на ухоженных ногтях… Он всегда помнил имя их обладательницы, расчлененной собственным женихом – Ольга!

    Воспользовавшись мгновенно наступившей эрекцией, Спесивкин залез на девицу. Скакал на ней долго – то сверху, то со спины, то ставил на четвереньки… но оргазм не наступал. А ей было все равно, казалось, она того гляди заснет…  

    И вдруг дверь отворилась, и в спальню вбежала Дана. Она остановилась посреди комнаты, и уставилась на хозяина, совершающего непонятные для нее действия, любопытными, немигающими глазами.

- Имей совесть, Данка, иди в комнату! – прикрикнул на собаку Саша, не прекращая ритмично двигаться. Член у него болел, нервное напряжение все возрастало, кровь гулко отстукивала в ушах – но достигнуть оргазма никак не получалось!

- Ой, псюша, - вскинула голову проститутка. – Иди отсюда, бессовестный, или мы тебя отшлепаем!

- Что? Как ты ее назвала? Повтори ка…

- Псюша. Собак, в смысле, - повторила девица.

- Так, - слез с нее Шурик. – Ведь я говорил тебе, что ее зовут Дана? Говорил?

- Говорил, - подтвердила еще ни о чем не подозревающая проститутка.

- Так что ж ты, сука, таких простых вещей запомнить не можешь? – заорал в мгновение взбесившийся Спесивкин, и, ухватив за волосы, скинул ее с кровати на пол.

- Да ты что, Саня, - попятилась она к стене…

- Тебя как зовут?

- Лена.

- Лена!!! О, отлично, это мое любимое женское имя:  Лена - жопой об колено! А ее Дана, а не «Псюша», и не «Собак»! Дана!!! Поняла ты, грязная тварь?!

- Да пошел ты на фуй! Насрать мне на тебя и на твою Дану. Ты в зеркало то на себя когда последний раз смотрел, ублюдочная песья морда? И не Лена я для тебя, а Елена Валерьевна! – истерично заорала проститутка, мгновенно протрезвев, и попыталась встать на ноги.

    Рядом на столике у Мастера-Золотые Руки лежали инструменты. Автоматически Спесивкин схватил нож и со всего маху всадил его в грудь подружки. Она всхлипнула, и, не сводя с него переполненных ужасом и удивлением глаз, стала заваливаться на бок… Спесивкин заворожено наблюдал, как взгляд ее словно бы гаснет, а опустошенные глаза медленно стекленеют…

    А потом почувствовал сладковатый запах крови - насыщенный, пьянящий, сводящий с ума дух уходящей жизни, и сладостная волна сексуального возбуждения накрыла его! Словно бы приподняла в воздухе и понесла, покачивая, прочь из этого мира в ирреальность! Тусклый свет потемнел и заискрился, сладостная боль пронзила все тело, и Спесивкин дико заорал – вот оно, долгожданное семяизвержение! Оргазм был такой силы, что казалось, разорвет его на части, и он умрет от сладостных мук…

    Наступило долгожданное освобождение!!! Совершенно обессилев, Спесивкин с трудом преодолел несколько шагов до кровати и рухнул на нее, мгновенно забывшись мертвым сном. Все это время  собака Дана сидела посреди комнаты, не шелохнувшись, внимательно наблюдая за происходящим.

    На полную катушку магнитофона Оззи Осборн пел свою песню «Параноик». Шурик знал перевод слов на русский, и даже частенько немного подпевал любимому певцу на английском:

Я порвал со своей женщиной, 
Ведь она не могла помочь мне справиться с моим разумом. 
Люди считают меня сумасшедшим, 
Потому что я постоянно хмурюсь. 

День напролет я думаю о чем-то, 
Но, похоже, меня ничто не удовлетворяет. 
Думаю, я потеряю рассудок, 
Если не найду что-то, что сможет меня успокоить 

Не поможешь ли мне овладеть мозгом? 
О да! 

Мне нужно, чтобы кто-нибудь показал 
То, что мне и в жизни не найти. 
Я не вижу ничего, что создает настоящее счастье, 
Я, должно быть, слеп. 

Пошути, и я вздохну, 
А ты засмеешься, и я всплакну. 
Ведь я не могу почувствовать счастье, 
И любовь мне противоестественна. 

Итак, сейчас ты слышишь слова, 
Рассказывающие тебе о моем состоянии. 
Я говорю тебе: наслаждайся жизнью. 
Мне бы тоже хотелось этого, но - слишком поздно.http://www.1mus.ru/tekst_pesni/O/Ozzy_Osbourne/Paranoid.html

    Александр Спесивкин не обманул Лену Трунову - их свидание «в тепле-уюте» проходило под концерт великолепного Оззи!

3.

    «Мать твою, дивизию! Бывают же такие реалистичные сны!» - подумал Саша, когда проснулся: за окном стоял зимний морозный вечер, и никакой мертвой проститутки не было в его комнате и в помине!

– Ни хрена себе, целые сутки проспал! Ну, все, долечился в «дурке» - подобное повернутое воображение может быть только у «психа», полноценный триллер во сне просмотрел, с сексом и резней! А что вчера было то? – обратился он к уставившейся на него Дане. - Башка трещит… ничего не помню!

    Напрягся. Кажется, что-то фотал. В смысле, кого то…

    Порылся на столе в поисках фотографии… Вот же она: всего лишь серые разводы в полутьме, никаких дамских половых органов и под лупой не разглядеть! «Покрывало, спьяну, фотнул, представляя, что бабу снимаю… Ну, ни хрена себе!», - решил Спесивкин.

    Вошла Людмила Яковлевна в фартуке. Судя по аппетитному запаху, что-то стряпала на кухне.

- Сыночек, омлет с салом и мясцом будешь?

- С салом и мясцом? Конечно, буду. Спасибо Вам, Людмила Яковлевна, жрать жутко хоцца. Только вот головушка побаливает с похмелья, минералочки бы…

- Дак а ты зачем так много пьешь то? Как папаша твой спиться хочешь? Это недолго, из человека в быдло превратиться.

- Ой, давай-ка без нотаций, ладно? Не бухти, старушка, и без того тошно!  - ответил Саша шутя, и, приобняв свою ненаглядную матушку, чмокнул ее в плечо.

- Уж ладно, хитрец, - смягчилась она. – Минералочки нет, а чай я свежий заварила, иди на кухню. Данку свою хоть не тяни, покормила уже, пусть отдыхает. Ух, обжора!

    Но Данка оставаться в комнате одна и «отдыхать» не собиралась - виляя ушами, она носилась вокруг хозяина.

- Гулять хочет.

- Да какое там гулянье? Ты на градусник то глянь – минус 27! А ночью столбик к тридцати подбирался. Так и без носа остаться недолго - вишь, какие морозы вжарили! В феврале обещают до сорока. А ну как трубы полопаются? Вымерзнем все как мамонты!

- В сорок, может, и не пойду, а сейчас погуляем.

    Пообедав, вывел Данку во двор. Покидал ей резиновый мячик, побегали. Но ветрище разыгрался не на шутку, хлипкий Саша едва удерживался на ногах и промерз до нитки. Одно на пользу – похмельный синдром начал медленно но верно рассеиваться, возвращалась ясность сознания…

- Пошли домой, малышка, а то унесет меня сейчас на хрен, как Элли с Тотошкой! – сказал Саша своей питомице, едва удержавшись на ногах от очередного порыва ветра.

    И все вспоминал: «Что ж вчера было то?.. Угощал портвейном бомжей на вокзале, сам немного выпил за компанию… Потом еще водки купил… А дальше что?.. Лена… Была же какая то Лена! И куда делась? Испарилась? Или не было ее?»

    Напрасно напрягал память – воссоздать последовательность событий никак не удавалось, ни смотря на все старания: «Ох, и не хило ж меня вылечили! Слава российской психиатрии!».

    Дома еще выпил чаю. После прогулки на морозе настроение было превосходное, да и вообще – чувствовал себя бодрым и полным сил как никогда за последние несколько лет! Захотелось творить. Видимо, унаследовал все же от папы лучшее - его природные художественные таланты. Но в отличие от предка, Саша рисовал не абстракцию, а самую что ни на есть реальность, чаще портреты женщин.

    Его леди были красивы: большеглазые, с длинными густыми волосами и улыбающиеся загнутыми кверху уголками губ…  И очень примитивны – приблизительно такие же кукольные портреты рисуют девочки классе в шестом. Пытаясь с пользой потратить время в больнице, максимально усовершенствовавшись для будущей жизни на свободе, Саша собственноручно наколол себе на кисти левой руки татуировку в виде подобного девичьего портрета…

   « «Пипеточка», «сачок», «собак»….», - всплывали в памяти странные слова…

- Сыночек, я ухожу на работу. Потом к Наде пойду. Вернусь на следующей неделе, не скучай. Супчик гороховый в холодильнике, кушай. Особо на улицу не лазьте в такой мороз, да шею получше заматывай шарфом, я вон тебе махеровый достала.

- Хорошо, спасибо, мам!

    Вдруг заметил, что его Данка увлеченно грызет что то, скромно прячась под столом…

- Эй, девочка, что там у тебя? А ну-ка, покажи!

    И тут Саша даже присвистнул от неожиданности: его «малышка» грызла нечто, оставшееся от человеческой кисти руки, на которой еще сохранялись целыми пара пальцев! Прочие же были обглоданы до кости, однако и на них все еще оставались нетронутыми обломанные, грязные ногти… Лишенные ухоженности, они были отлично знакомы внимательному, брезгливому Шурику…

    Улыбаясь, он укоризненно покачал головой:

- Ма-ам!

- Что, сыночек?

- А где труп?

- Какой еще труп?

- Мой, труп женщины? – поинтересовался он, будничным тоном, все еще не переставая улыбаться.

- Не знаю я никакого трупа. Пока!

    Входная дверь за ней с шумом захлопнулась. Спесивкин остался наедине со своей Даночкой и с воспоминаниям. Все предшествующие события мгновенно воскресли в памяти, в мельчайших подробностях.

    «Ну, Людмила Яковлевна, веселуха! Чуть было в шизофреники сам себя не записал из-за Вашей скрытности! Собирался уж курс Грандаксинчика пропить от «белочки-горячечки»!»» - думал он не без удовольствия.

    Врубил музыку и зашел в ванную… Долго смотрелся в зеркало. Нет, его не окончательно еще добили теми препаратами, что вкачивали в «дурке». Конечно, мозговая деятельность затруднена, этот факт нельзя не признавать, но никакой он не дурак! И НЕ ПСЮША! У него глаза волка – матерого, беспощадного, жаждущего крови и потешающегося над страданиями жертвы! Он доказал свое право быть хищником!!! А Ленку Трунову, как он немедленно вспомнил имя своей жертвы, - эту потаскуху без роду-племени даже и искать то никто никогда не станет. Туда ей, мрази, и дорога!

    Перед сном открыл свой дневник. Чувства переполняли его. Попытался сочинить стихотворение, но радостное возбуждение и пульсирующий в жилах адреналин рождению рифм на сей раз не поспособствовали. Тогда он отыскал одну из записей, скрупулезно выведенную в больнице. Рэй Брэдбери, «Вино из одуванчиков»: «Главные потрясения и повороты жизни – в чем они? – думал он сейчас, крутя педали велосипеда. Рождаешься на свет, растешь, стареешь, умираешь. Рождение от тебя не зависит. Но зрелость, старость, смерть – может быть, с этим можно что-нибудь сделать?»…

Далее >