11.

    На следующий же вечер после работы меня встретил Яр (ему нравится подобное сокращение его имени) и, многозначительно подмигнув, взял за руку как сынишка. Нет, скорее, как младший брат. Думаю, именно так мы смотрелись со стороны. «Не угодно ли, сударыня, посетить фамильные апартАменты? Можно, конечно, и долететь, но для начала ты должна запомнить путь человечий», - сказал он, в слове «апартаменты» намеренно делая ударение на третий слог.

    О, нет, не надо лететь! Не до кона сформировавшемуся и еще не вполне отошедшему от жизни моему организму процесс перехода в мышь весьма и весьма болючь! Оставим на потом обретение опыта, а пока – только «путь человечий» - только он, и никакой другой!

    Спасибо.

    Не задавая лишних вопросов, я послушно потусила за своим другом в неизбежность. Мы сели на трамвай и приблизительно через час доехали до городской окраины. Около 10 минут шли пешком. Молча. Я ничего не спрашивала, а Ярослав был как-то неестественно сосредоточен и немного не в духе. Выглядел он, кстати, как всегда: обросший оборванец. От портретного лоска – выхолощенного образа маленького джентльмена, которым он очаровательно позабавился в «Лотосе», чуть не сведя меня с ума, и следа не осталось. И такая «сестрица» рядом – эпатажно разодетая-размалеванная…

    Конечно, редкие прохожие оглядывались на нас, но спокойствие моего спутника вскоре передалось и мне, и я перестала обращать на людей внимание.

    Наконец, добравшись до старенького, утопающего в затуманенном мраке накрывающей город ночи частному подворью, почти скрытому за небольшой голой рощицей, Ярик убавил шаг. Ничего особенного, в нашем городе осталось много подобных жилищ еще с советских времен – обшарпанных, с черепичной крышей и деревянными ставнями в облезлой масляной краске. Ставни были наглухо заперты, по пути к покосившемуся крыльцу Ярослав условно постучал в одно из них костяшками пальцев. Мы и подойти еще не успели, как дверь распахнулась. Нас встретило заспанное, опухшее, остриженное под еж существо в трениках с вытянутыми коленками неопределенного возраста и пола. В народе таких называют «синяками». Приветливо кивнув и промычав нечто невнятное, существо повлекло нас за собой в помоечную вонь затхлого жилища. Ком подскочил к горлу, меня замутило. Просторная веранда была завалена разным хламом, поросшим грязью и паутиной. Не хранят ли они здесь обескровленные трупы? – заподозрила я. Но ничего такого, на счастье, не заметила.

    Далее мы очутились в темных сенях, где воняло еще гаже, от чего, мягко говоря, становилось не по себе и разъедало глаза до слез. На ум мне снова пришла та же самая мысль. Про вампирами убиенных. Спотыкаясь о разбросанные повсюду предметы неизвестного назначения, добрались, наконец-то до так называемой «залы» - комнаты, тускло освещаемой единственной, засиженной мухами лампочкой под потолком.

    С любопытством осмотрев проводника, и обнаружив на нем под мужским старым свитером свисающие почти до пупа пустые груди, я догадалась, что это женщина… в смысле – женского полу. Видок у нее – тихий ужас! Неоновыми буковками на лбу сверкает, что она не просто вампирша, но деградант: желтые клыки частоколом торчат изо рта, в вывернутых глазах зрачки почти растворились в красных бельмах, мясистые бордовые уши обрамляют небольшую стриженую голову, как два вареника… И как она на промысел выползает, когда любой осел распознает в ней упыря?

- Как дела, Розалинда? – игриво потрепав ее за щеку, поинтересовался Ярик. – Презент!

    Из кармана он извлек изящную пачку дамских сигарет в золоченой фольге. Подобных в продаже я никогда не видела.

- О, благодарю Вас! - оскалившись в подобие игривой улыбки, низким прокуренным голосом ответила растаявшая Розалинда, услужливо кланяясь. Из ее гнилого рта пахнуло смертью. – Дела-то наши – аки сажа бела. Ваше здоровьице как, батюшка Ярослав Емельянович?

- А, лет триста не хворал, - махнул рукой он в ответ. – Даже скучно!

    Из «не по себе» мне вдруг стало страшно. Дико выглядело со стороны – спившаяся баба заискивает перед фамильярно с ней обращающимся мальчишкой, да еще и «батюшкой» его величает!.. И они оба кровососущие гады.

    И сколько, все же, моему маленькому «ангелу» лет?..

    Ну и что тут необычного? Подумаешь, вампиры они! Ты тоже вампир, а вампиры ничего не бояться, дура. Уж точно не друг друга! - мысленно осадила я все еще живущую во мне человеческую трусливость. И попыталась гордо приосаниться.

    Не помогло – видимо, не окончательно окрепшие для вечности слабенькие суставы под коленками задрожали еще противнее.

    В комнатенке с покосившимся потолком и рваными обоями, помнившими еще правление Леонида Ильича, стоял дряхлый диван с кучей ветоши на нем, шкаф без дверей и тем, что ранее называлось «трельяж» - тройное в прах раздолбанное зеркало. Повсюду валялись бутылки из-под дорогой водки, в воздухе зловеще парил сизый сигаретный дым.

«Вот это апартАменты у нас!», - подумала я в ужасе, задыхаясь.

    Куча тряпья на диване вдруг мистическим образом зашевелилась, закашлялась, и из нее показалась заросшая щетиной мужская морда. Завидев нас, она проморгалась, и захрипела что-то вроде приветствия.

- Ладно уж, Альберт Андреевич, не подымайся. Без тебя как-нибудь, - досадливо отмахнулся Ярик.

    Наткнувшись на понимание, морда послушно затихла.

    Розалинда ловко отбросила покрывающий пол старый замызганный ковер и, ухватившись за массивное металлическое кольцо, распахнула скрытую от посторонних глаз дверь. Шаткие деревянные ступени вели в темный подпол. Скрипя досками, Ярик привычно спустился вниз и подал мне руку.

- Ну, смелее! – обворожительно улыбнулся он мне.

    Осторожно ступая, я решительно последовала за ним, в темноту.

    Ничего особенного, обычный погребок: вдоль стен полки, на них банки с огурцами, помидорами, вареньем. Только вот сомнительно, чтобы эти очаровательные хозяева, которые остались там, наверху в своем логове, занимались заготовками на зиму. Я чувствовала, что-то здесь не так. И в самом деле, в тоненьких детских руках моего друга вдруг чудесным образом возник фонарик. Вероятно, нащупал с полки. Освещая одну из стен ярким светом, Ярик просунул руку в узкий проем и надавил на что-то. Полка плавно отъехала в сторону. У меня захватило дух! Моему взору открылась крутая каменная винтовая лестница, ведущая вниз. Стены здесь так же были каменными и с причудливыми орнаментами как в средневековых замках. Они освещались факелами, вставленными в светильники в виде летучих мышей с устрашающе разинутыми клыкастыми пастями. В лицо спасительно пахнул свежий, сладковатый, дурманящий запах свежескошенной травы с примесью эфирных масел. И еще, честное слово! Где то там, далеко-далеко в недрах подземелья, звучала органная музыка: торжественная, печальная, словно в огромном храме она эхом отлетала от стен; дрожа и вибрируя, зависала в воздухе, погружая сознание в ирреальность.

- Почему эту ужасную вампиршу зовут Розалинда? – надеясь скрыть переполняющее все клеточки моего тела волнение и пытаясь изображать равнодушие, спросила я.

- А что? – искренне удивился Ярослав.

- Так высокопарно… такую?..

- А, так ее Роза зовут. Розалия. Татарка она по национальности. А мне больше нравится имя Розалинда, красивше. И почему «ужасную» и «такую»? И никакая она не вампирша, обычная баба. Добрая, веселая, а в молодости знаешь, какая эксцентричная была? Что ты! И стихи с полуоборота сочиняет, такие рифмы – ушатаешься! Наши ее за глаза Александрой Сергеевной кличут. В смысле – как Пушкина.

- Ну, я поняла. Так она человек? – удивилась я.

- Человек, абсолютно.

- А ты ее и в молодости знал?

- Я ее знаю с рождения. И мамку ее, и бабушку. Все они – люди, не вампиры - служили нам прикрытием, были внешней защитой от социума.

- А Альберт… Батькович этот?

- Андреевич. Муж ее законный. Богема по жизни во всех поколениях, но дело свое знают четко. Ключники наши энд смотрители. Два в одном.

- Кто?! – прямо таки вскрикиваю я. – Эти – богема?

- Кто ж еще-то? – недоумевает Ярослав. – На все им плевать с Эйфелевой башни, и ведут разгульный, аморальный образ жизни – если по общественным понятиям… «Богема», Маша с французского переводится как «цыганщина».

- Надо же - век живи, век учись! Изучала французский язык в школе, а об этом никогда не слыхивала… Я была уверена, что богема – творческая интеллигенция высшего пилотажа.

- Ой, а это как раз про них, они у нас творческие личности, однозначно! Мы им водовку дорогую, жратву, сигареточки. Не жизнь у них – вечный праздник. Благо, статьи за тунеядство нет, а то таких ценных кадров могли бы лишиться.

- Законопроект есть, - ответила я, бодро вышагивая по бесконечной лестнице.  – И я под него подпадаю, кстати. – Ценные кадры, говоришь? И кровь у них сосете?

- Тьфу ты, Маша! – совершенно мужским взрослым смехом зашелся Ярик. – «Сосете»! ну что за пошлый сленг у тебя? Кто бы их трогал, мы же вампиры, а не самоубийцы! В их алкоголе крови-то уже не осталось. И потом, они нам полезны в другом качестве.

- А почему она тебя называла Емельяновичем?

- А у тебя какое отчество?

- Олеговна.

- Почему?

- Потому что папу моего зовут Олег.

- А моего не Олег звали, поэтому я Емельянович.

    И только я собралась с духом, чтобы задать моему другу главный вопрос, на десерт приготовленный, сколько же ему годков от рождения, как он меня внезапно прервал:

­- Ну вот, почти пришли. А теперь слушай меня внимательно, сосредоточься: так как ты новичок, никуда не встревай, первая ни с кем не заговаривай, вопросов глупых никому не задавай. Сама же на вопросы отвечай коротко и правдиво, враньё мы распознаем на лету. И будь вежливой, пожалуйста, мы это ценим.

- Ладно, - немного обидевшись, ответила я, только сейчас осознав причину своего страха: я и они – далеко еще не единое целое и над вливанием в семью мне предстоит потрудиться.

     Неожиданно лестница прервалась. Лишившись каменных преград, музыка вихрем ударила по барабанным перепонкам. Я зажмурилась от ударившего в глаза яркого света.

12.

    Последние несколько шагов я проделала вслепую, и прежде чем открыть глаза, всей грудью втянула как можно больше воздуха в легкие, дабы побороть страх. Я ожидала увидеть по-царски роскошное помещение, обставленное дорогой мебелью и дрожащее от нетерпения добраться до меня сборище упырей. На средневековый манер наряженных, устрашающе шипящих и с торчащими клыками; с алыми, раздвоенными на конце языками, как это завсегда бывало в кино-эпопеях о кровососах. Я судорожно сочиняла в уме приветствие и целую речь вроде: «В моем лексиконе недостаточно слов, чтобы передать чувство восторга, меня накрывшего…».

    Но ничего похожего не произошло.

    Убранство комнаты, по размерам равной спортзалу в среднестатистической общеобразовательной школе, было более чем скромным: побеленный потолок, окрашенные синей масляной краской стены, на них вывешены портреты советских деятелей – Ленина, Троцкого, Зиновьева, Сталина, Хрущева, Брежнева и далее – всех членов политбюро. Писателей тоже не обошли вниманием: портреты Пушкина, Достоевского, Горького, Лермонтова, Некрасова и, почему то Виктора Пелевина, красовались в самом центре. Под ними возвышалась стойка, именуемая буфет, вся она была заполнена яствами, издающими соблазнительный запах хлебопекарни. Над ней на ватмане, пристроенном в соседстве с классиками, было выписано красными буквами: «Хлеба к обеду в меру бери, он труд миллионов, его береги!». Агит-плакатов на стенах висело множество, как в музее советской эпохе. Повсюду стояли столики, за которыми сидели люди (то сеть, вампиры, конечно, но внешне от людей ничем не отличающиеся), человек (или голов, единиц – как правильнее?) двадцать. Ели и пили. Я приметила на столах чай в граненых стаканах, а так же вино «Золотая осень» и пиво. Характерно, что перед каждым из присутствующих лежала школьная ученическая тетрадь, и они что-то с азартом периодически вписывали в нее. Курили, то тут, то там слышался смех. «Гроза-глаза», «антракт-катаракт», долетала до моего слуха произносимая ими несуразица. Из-за буфета на меня с любопытством в упор смотрела полная дама в белом, слегка замызганном фартуке, обрамленном дурацким, заползающим во все складки ее пухлого тела кружевом, и с такой же белой кружевной хренью на голове. Из-под этого сомнительного украшения торчали рыженькие, пережженные химической завивкой волосенки. Я поздоровалась, от волнения слишком громко, так, что из-за соседнего столика на нас с любопытством  обернулись мужики. Их было двое, они сосредоточенно и сердито стучали по столу, забивали козла в домино. Один крупный, накачанный, с голым торсом, выглядел устрашающе. Про таких говорят «уголовная морда». На левой груди у него красовалась татуировка, изображающая портрет Сталина. Его приятель напротив – тощий очкарик в спортивном костюме советского производства и кедах. «Аспирант» - само собой пришло мне на ум. Хлипкий что-то сказал здоровяку, явно обо мне, и они громко и бесцеремонно засмеялись. Буфетчица тоже усмехнулась, но на мое приветствие пренебрежительно бросила «здрасьте», что я поняла по движению ее рта. Весельчаки, меня осмеявшие, как и противная буфетчица, приветливо кивнули Ярику и вернулись к своему занятию, на нас более не обращая ни малейшего внимания.

- Это тезка твоя, Маша наша, работник общепита. Хорошая женщина. А мужички – родные братья-близнецы и друзья не разлей вода: Фридрих и Энгельс. Задиристые ребятишки, особенно тот, что похож на ботаника - Энгельс. Лишь бы морду набить кому, жить без этого не может. Никому не советовал бы связываться с ним.

- Да я и не собиралась, - поежилась я. - Энгельс – это имя, что ли?

- Имя, конечно. А фамилия у них Байкалоамуромагистральские. В паспорте так и вписано – Энгельс Филаретович Байкалоамуромагистральский.

- А брат его, значит, Фридрих Филаретович Байкалоамуромагистральский?

- Именно. Фридрих Филаретович, в десяточку!

- А, поняла! – осенило меня вдруг. - Все они были обращены в вампиров в советское время. Ностальгируют, вот и создали себе условия. Совковость – это навсегда! Ее даже из вампира невозможно выбить.

- Догадливая какая у нас Маша! А вот и Олимпиада Георгиевна – тоже советская гражданка! Причем почетной и уважаемой профессии - до обращения в носферату рельсоукладчицей трудилась на железной дороге.

    Вальяжной походкой, покачивая широченными бедрами, к нам направлялась полная женщина с толстой реально бычьей шеей, одетая в тельняшку, мужские черные штаны и стоптанные кирзовые сапоги. Во рту у нее торчала папироска Беломорканал. Не вытаскивая ее, гражданка смачно затягивалась и выпускала уголком рта сизую струйку дыма. На ее лице висели старые очки в потрескавшейся роговой оправе с резинкой от трусов вместо душек, привязанной по бокам неряшливыми узлами и закрепленной вокруг головы. Из-за толстенных линз казалось, будто ее глаза вылезли из орбит и того гляди, вывалятся на пол. Тем нелепее на фоне всего этого выглядели большущие клипсы в виде котов с изогнутыми спинами и хвостами пушком.

- Ярослав Емельяныч, сколько лет, сколько зим! Совсем нас забыли! – налетела она с объятиями на моего провожатого. - Как сами?

- Да все по-старому, Олимпиада Георгиевна, слава тьме! – отвечал Ярик на приветствие, с плохо скрываемым отвращением вытирая кулачком со щек слюну после ее темпераментных лобызаний.

- Подскажь-ка рифму к поздравительному стихотворению, Ярослав, - сделавшись комично серьезной, попросила Олимпиада. – Маюсь со вчёрахо, и хочь бы шишь.

- Для кого? - спросил Ярик и задумчиво нахмурил бровки-домики.

- Дык, для старикана. Звать Хрихорий Херасимович. Юбилей у яхо, 90 лет. Любимые внуки, правнуки и праправнуки заказали, там цельный табор у их народилси. А мне как засело в холову, ничем не выветрю:

«Как зайоб ты, нету сил!

Сдохни, старый хамадрил». И все, хочь плачь!

    Громогласной, от усердия и творческого подъема раскрасневшейся и немного вспотевшей рельсоукладчице удалось заглушить даже не к месту невесть откуда все еще играющий орган. Стишок услышали все присутствующие, однако никто даже не улыбнулся. Только меня пробило на смех. По брошенному на меня испепеляющему взгляду поэтессы я поняла, что не права и смущенно затихла, подавившись воздухом и откашливая вдруг застрявший в горле ком.

- Не-ет, Липа, «сдохни, старый гамадрил» для поздравительной оды не годится, - досадливо отмахнулся Ярик без тени смущения. - Не в ударе я сейчас, ты уж извини. Чего-нибудь придет на ум, звякну тебе.

- Ну, океюшки. Пойду пивка холодного хлопну, авось прояснится халава.

    И осмотрев меня с головы до ног неприязненно и брезгливо, Олимпиада Георгиевна, напевая что то невнятное сквозь так и ни разу не доставаемую изо рта уже потухшую папироску, танцующей походкой направилась обратно к своему столу, где ее ожидал благообразный, маленький пожилой человек с профессорской внешностью – с бородкой клинышком, в пенсне как у Чехова и опрятно одетый. Когда мы встретились с ним взглядом, он показал мне непристойный жест, означающий оральный секс. В душе я вознегодовала и почувствовала, как лицо мое заливается пунцом.

- Ты что, Маша! Никогда не критикуй нашу поэзию, - вдруг еще и Ярик на меня накинулся. - А уж Георгиевна за такое и в суд подать может.

- За что? – борясь с накрывающей от обиды и несправедливости психологической подавленностью, возмутилась я. – Я даже слова не произнесла!

- За то! Найдет, за что уцепиться. Смех твой издевательский за оскорбление творческой личности в суде пойдет.

- Да какое еще «оскорбление»? И как она докажет, у нее диктофон, что ли, все время включен?

- Нет у нее никакого диктофона.

- Так и свидетелей моего, как ты говоришь, «издевательского смеха» у нее тоже нет!

- Как нет? А я? – совершенно серьезно ответил Ярик. - Баба Липа лидер у нас, счет выигранным судам у нее на сотни идет. Такие деньги отсуживает! – и он присвистнул.

- Что, поэзией? – совершенно смутившись такому явно не похожему на шутку утверждению, воскликнула я.

- Поэзией, глазированными сырками.

- Чем?

- Она в маркетах выискивает сырки просроченные. Съедает, типа травится от них – и вперед! Ты знаешь, какие суммы ей магазины выплачивают за ущерб здоровью? Ого!

- Разве можно сырками сильно отравиться?

- Нет, конечно. Но у нее собственного производства закваска имеется. Она сырок съедает, а следом это берливо свое. Поносит потом неделю, и нотариально заверяет свое состояние. А в суде выдает за отравление сырками.

- Какая мерзость!

- Отчего же «мерзость»? Очень даже благое дело - сырки-то и в самом деле просрочены!

- И куда она деньги тратит, если даже очки приличные купить себе не может?

- На благотворительный фонд. Сама же его и создала, «Подари коту счастье» называется. За котиков мать родную прикончит, и глазом не моргнет!

    После всего услышанного, а так же недолгого визуального общения с «профессором» я старалась более ни на кого не смотреть, и, к счастью вскоре мы подошли к двери, на которой было написано «Выход».

- Они так и в жизни сейчас говорят, как раньше? «Со вчёраго», «народилси» – немного придя в себя от такого, мягко говоря, холодного приема поинтересовалась я, когда мы вышли в длинный, освещаемый непонятно из каких источников коридор с ровными стенами. – Да и вообще, разве советские люди так говорили? Бабушка моя прожила в Советском Союзе, мама, отец… никогда они такой бред не несли!

    Ярослав сосредоточенно молчал, а меня прямо таки распирало от негодования:

- Еще и в кирзовых сапогах, главное. Рельсоукладчицы реально в них ходили? Какая-то дикая пародия на довоенный колхоз!

- Да мне-то откуда знать, в чем ходили рельсоукладчицы? Я на железной дороге не служил. Может и в кирзовых сапогах, я тебе краевед, что ли? Приметливая какая.

- А что это за рифмы они все «сочиняють»? И «на кой»? – подражая своим новым знакомым, не унималась я.

- Это эксклюзивные строки. Поздравления к праздникам, юбилеям, эпитафии – на заказ.

- Эпитафии на заказ?! – утрированно высокопарно восклицаю я. – Понимаю! Чужое горе вы воспринимаете как свое собственное!

- Верно! И чужую радость – как свою. Как и иностранная валюта – будь то доллары, евро или фунты стерлинги, воспринимается нами абсолютно органично. А как же, на существование зарабатывать надо, мы ведь не бесплотные твари, в обществе людей подъедаемся. Или ты думаешь, что у вампиров стоит печатный станок и свой монетный двор имеется? То есть, у богатеньких вампиров имеется, а наша семья ни к богачам, ни к аристократам не принадлежит. И отдыхаем и работаем по ходу.

- Понятно. «Сочитають» ваши братья и сестры…

- …наши с тобой братья и сестры! – поправил меня Ярослав.

 - Хорошо, - наши братья и сестры совмещают приятное с полезным. Правильно?

- Допустим.

- И что - стихами можно много заработать? – не перестаю удивляться я.

- Ну, не совсем прямо стихами. Но разработали схемку.

- Как говаривал Остап Бендер, «сравнительно честного отъема денег у граждан»?

- Стопроцентно честного заработка, а не «отъема денег у граждан», Маша! – немного нервно воскликнул Яр. - Официально мы представляем собой компанию - юридическое лицо, между прочим: Закрытое Акционерное общество «Forever-Медиа». Потом объясню подробно.

- Очень интересно – «Forever-Медиа». Заинтриговал! «Forever» – «вечность» в переводе с английского. Каждому известно, даже мне – изучавшей в школе французский язык, а не английский. Вечные, значит?

- Монолит нерушимый! – отвечает мой друг самодовольно.

- А почему бы так и не называться – «Вечность-Медиа», а надо было иностранное словечко вклинить? – продолжаю допытываться непонятливая я.

- Потому что звучит солиднее, наш народ от закордона по-прежнему млеет и трепещет. Ко всему это тонкий намек, что мы сотрудничаем с иностранцами.

- А вы сотрудничаете?..

- Обязательно, почему бы и нет?

- Звучит как название похоронного бюро, - подкалываю я Яра, и мне нравится наблюдать, как по-детски он сердится.

- Причем здесь?.. Мы творческие личности, поэты. Люди, как оказалось, без поэзии жить не могут - очень она востребована во все времена и у всех народов. А тут как раз мы – таланты, готовые их эксклюзивными строками осчастливить.   

- Да, да, видали, как же!

«Не зная сна и кислорода,

Здесь рОдють строки для народа», - неожиданно выдаю я экспромтик.

    Стихоплетство - это заразно, видимо. А про себя подумала: «Мать честная, вампиры, тоже мне. Хернищей страдают в какой-то прокуренной советской столовой».

- Не-ет, Маша, это не столовая, - усмехнулся мой умеющий читать мысли друг и, толкнув тяжелую металлическую дверь, по-джентльменски пропустил меня вперед в следующую комнату.

    Ею оказалось довольно таки просторное помещение, имеющее вид совершенно нормального современного офиса, только без окон. Звуки музыки долетали сюда едва-едва, обрывками, и все же ее торжественный фон придавал происходящему ощущение мистификации. Стояли столы, на них компьютеры; то тут, то там жужжали сканеры и трещали принтеры. Строго одетые, опрятные молодые люди, на ходу нам кивая (то есть, Ярославу, конечно), суетливо занимались делом.

    И тем более странным казался человек, отделенный полупрозрачной стеклянной перегородкой от всей этой снующей повсюду деловитой братии – Вильмот, я сразу узнала его и дрожь прошла по телу. В грязном старом махровом халате он в одиночестве грустно восседал на большом кожаном крутящемся кресле, закинув ноги на стол. Перед ним стояла початая бутылка коньяка и дымилась свернутая из газеты папироса. Кажется, такое называют «козьей ножкой». Завидев нас, Вильмот вскочил, и, бросив мне «Привет, как дела?», затащил Ярика за перегородку, и что-то темпераментно принялся ему доказывать. Ярик лишь отмахивался.

- Хорошо дела, господин адвокат, просто изумительно! Аки сажа бела, - ответила я запоздало в пустоту, но в душе была несказанно рада, что Вильмот не полез ко мне… с расспросами? Но с ними ко мне никто из них и не лез. Я была рада тому, что он даже не приблизился, ведь для членов моей новой семьи (жутких гадов, теперь я это знала наверняка!) на расстояние высосать всю человеческую энергетику было плевым делом. Я и без утонченных любезностей Вильмота уже ощущала себя совершенно разбитой от усталости, опустошенным сосудом.

    И вот не успела я в полной мере возрадоваться тому, что от меня отстали, внимание мое притянул чей-то взгляд. Глаза в глаза я столкнулась с несколько поодаль от прочих своих коллег сидящей за письменным столом девочкой. Точнее, нет – присмотревшись, я поняла, что это взрослая женщина, но словно престарелая актриса травести в периферийном театре, безвкусно наряженная в ребенка: с бантиками в завитых волосах, пышном нарядном детском платьице, полосатых гольфах и сандалиях. На меня она смотрела насмешливо и с какой-то дикой, животной озлобленностью. «Да пошла ты, на хутор бабочек ловить!», - подумала я и отвела взгляд, и тут, к счастью, ко мне вернулся Ярослав. Вильмот остался сидеть в задумчивости на краю стола, и только сейчас я заметила, что он опух, как с похмелья. Еще недавно дико натянутая на его лице кожа нынче бульдожьими складками свисала с нижней челюсти, прикрывая часть шеи. Хотя, а почему «как»? Судя по его виду, поведению и накрытой перед ним «поляне» наше Ясно Солнышко Бог Ярило и пребывает в состоянии похмельного синдрома.

    Значит, и с бессмертными такое случается!

- И чего это у вашего… у нашего Воланда видок такой непривлекательный сегодня? – не удержавшись, все же поинтересовалась я, когда аудиенция Ярослава у Бога завершилась.

- Работы много, - язвительно ответил Ярик. – Вильмот ведь адвокат у нас, на нем многое держится, он одна из главных деталей, заставляющая пахать весь этот огромный механизм.

    Адвокат, значит… Надо же, сон в руку!

    Я еще раз осмотрелась поражаясь, как динамично крутятся «колесики» и «винтики» этого самого «механизма».

- Все эти люди… в смысле – они тоже?..

- Вампиры, да. Очень выгодные, работоголики по привычке. Программисты, дизайнеры. Делают оформление сайтов, рекламку. А в свободное от всех этих дел времени тоже занимаются рифмованием.

- И что, хорошие дизайнеры? – зачем-то поинтересовалась я, понимая, что у хороших дизайнеров в наше время без сочинительства «эксклюзивных строк» работы найдется на тысячу лет вперед.

- Честно?.. Таких дизайнеров как овна сейчас, - неожиданно признался Ярослав, - но экземпляры среди них попадаются редкостные - троллингом владеют не просто профессионально - виртуозно! Это очень важное качество для общего дела.

- А что это за тетка в детской одежде? – продолжала допытываться я, пытаясь изобразить равнодушие, но голос мой предательски дрогнул.

    Ярослав посмотрел на меня внимательно и, противно сощурив глазки и удовлетворенно усмехнувшись, ответил:

- Это Юлька, наша гордость. Она дурочка от рождения. Умственно-отсталая, в смысле.

- Наверное, жутко озлобленная на все человечество дурочка, - поделилась я своими наблюдениями.

 - Именно. И по причине своей умственной отсталости, незнающая устали и не имеющая никаких моральных принципов. В нашем деле она гениальный тролль – своими изощренными издевательствами в социальных сетях способна доводить людей до помешательства.

- Охотно верю.

- Ничего личного, бизнес. Мы называем ее Улыбкой Гуимплена. Она считает себя великой писательницей.

- Поэтессой, в смысле?..

- Поэтессой – это само собой. Это работа. А для вечности она – величайший прозаик. Современный классик.

- Ну, надо же! И что она написала?

- Да что она может написать, посмотри на нее – у нее пуля навылет сквозь всю голову прошла: «Еще ты прелестен, дремлющий друг, Явлением севера звездись!» Рерайты составляет из классических произведений, слова переставляет и выдает за свое. Мы делаем вид, что верим в ее авторство.

- И никто ей не предъявляет?

- И кто ж ей предъявит, интересно? Данте Алигьери, или Пушкин?

- Непонятно только, как троллинг, сутяжничество сообразуется со всеми любимой и востребованной поэзией, - неприязненно поинтересовалась я, начиная ощущать к вампирам еще большую ненависть, чем к людям.

- Ой, какая у нас Маша строгая девушка! Справедливая. Превосходно сообразуется, поймешь скоро, - равнодушно ответил Ярик. – На вот.

- Что это?

- Ты видишь, что это, не тупи. Деньги. Бери же, это подъемные, из общей кассы. Положено каждому вступающему в нашу семью.

- Подъемные вампирские, значит? – стремясь скрыть смущение, попыталась пошутить я и с наигранным пренебрежением приняла увесистую пачку пятитысячных купюр, окольцованных банковской лентой. – Раз положено, не стану нарушать.

    Он распахнул следующую на нашем пути дверь, и в лицо мне пахнуло…

    Трудно описать, чем… Похоть, страсть; феромоны, смешанные с запахом пота и… кровь! Манящий, сладкий, вожделенный и спасительный нектар жизни.

- А вот это – столовая, - с очаровательной детской улыбкой произнес Ярослав Емельянович.

    По-звериному рыкнув, засветив большущие клыки, он сверкнул глазенками и, не обращая на меня более внимания, обвил сильными, лишь на вид тоненькими детскими ручонками молодое, явно страдающее излишней полнотой обнаженное женское тело, возникшее на нашем пути. Она была чем-то одурманена, эта его избранница, потому что когда он впился в ее белую шею, не оказала ни малейшего сопротивления.

    То, чем занимались в этой «столовой», еще несколькими минутами ранее повергло бы меня в шок. Но не сейчас! Дикий, умопомрачительный голод сковал мой желудок, задурманил мозг, парализовал тело. Не испытывая никаких эмоций, под всю ту же органную музыку, я шла по освещаемому скачущими разноцветными огнями полумраку, разделенному алыми шторами на подобие кабинок. Похожие я видела в фильмах, повествующих о дешевых азиатских борделях. В каждой из этих кабинок группами, или уединившись на пары (иногда однополые) корчились от страсти обнаженные, безучастные к происходящему люди. И вампиры. Секс они разбавляли поеданием человеческой плоти.

    Почти добравшись до тупика в виде кирпичной стены, я наткнулась на лысого человека средних лет с очаровательной алой розой за ухом. Он одиноко покачивался на украшенных белыми и желтыми цветами, а так же лавровыми листьями качелях, с безучастной грустью уставившись в одну точку остекленевшим взглядом и лениво обмахиваясь небольшим изящным веером. Казалось, он пребывает в полной отключке, но, едва завидев меня, лысый оживился, застенчиво заулыбался и жестами поманил меня к себе. Подойдя поближе, я узрела его во всей красе: на нем был одет лишь женский розовый топик, украшенный стразами и мишурой, как у танцовщиц фламенко и в цвет босоножки на высоченных каблуках. Волосатые короткие тощие ноги он широко раздвинул в подобие шпагата, благодаря чему его интимные прелести во всей красе и подробностях выставлялись напоказ. Члена он не имел. То есть, когда то он был там, но ныне вместо него черной пропастью зияла дыра. Еще одна, от природы закономерная, жутким образом расширилась до размеров куриного яйца. Предполагаю, что именно яйцо он туда и поместил. Всё это омерзительное хозяйство обрамляла татуировка в виде змеи.

- Ну, что же ты медлишь? Твой кусок свежей говядины тебя заждался. Кастрат, извращенец, наркоман, зоофил… Или ты думаешь, можно найти на земле еще более гнусную скотину, чем эта? – вдруг зашептал мне на ухо незаметно возникший рядом Ярослав. Словно прилежный ребенок после обеда, он неспешно, даже аристократично, очищал рот от крови белоснежной кружевной салфеткой.

    Я не думала. Я с диким наслаждением принялась насыщать свою кровожадную, изголодавшуюся Сущность.

    Очнулась я уже дома. Обратный путь мы проделали в полете, и метаморфоза перехода в иное тело и обратно уже не доставила мне боли. Если только совсем чуть-чуть с непривычки неприятное ощущение, как забор крови из пальца. За окнами через плотно занавешенные шторы проглядывал рассвет. Из всех ночных впечатлений самым ярким оказалась моя от длительного воздержания до дна выпитая жертва, я вспомнила ее во всех подробностях.

    И почему, из каких соображений и по какому праву людишки считают себя более совершенными, чем животные? Животные естественны, а этим, дабы расслабиться и  отлично отдохнуть, необходимо растопыриться так, чтобы через нижние щели вывернулись гланды!

    Чертовы уроды. 

Читать далее >