12.

    Это был самый счастливый день в моем присутствии в этом мире – День свадьбы! Как и при жизни с самого раннего детства - сейчас я так же грезила о белом, восхитительном платье и фате невесты, о пышном торжестве с гостями; а так же о тостах за накрытым столом и о традиционном перебрасывании через плечо букетика невесты в толпу возбужденных нарядных девушек… Но мой избранник – творческий человек, банальным отношением к жизни не отличался и все переиграл по своему: он сам подобрал мне подвенечный наряд, он категорически отказался не только от застолья и от гостей – «двуличных прихлебателей», но даже и от свидетелей! А я так хотела наделить этой почетной миссией Липу с Личинкой, с Геной то бишь… Не знаю, как Гена, но моя дорогая подруга обрадовалась бы доверенной ей роли несказанно!

    Мы, только мы вдвоем! Только наш мир и никакой надуманной, социализированной пошлости извне.

    Когда дрожащими от волнения руками я стала раскрывать принесенный мне Артуром большущий пакет с венчальным платьем, я чувствовала такой прилив счастья, до краев переполняющей меня радости, что готова была обхватить руками и расцеловать взасос весь этот восхитительный мир!

    Ровно до того момента, пока платье не извлекла на свет Божий… (А он все еще Божий, этот свет, несмотря ни на что!)

- Но… что это? – опешив, спросила я у загадочно улыбающегося Артура.

- Твой подвенечный наряд, любимая, - ответил он самодовольно.

    Большущее, тяжелое, черное как ночь, стоящее колом покрывало из кожи, по виду и на ощупь почти как брезентовое станет моим платьем невесты?

- Это шутка? – с надеждой спросила я.

- Это хламида. Наряд древних греков.

    Ловкими движениями Артур перекрутил эту лошадиную попону вокруг меня. Я почувствовала себя накрытой от дождя копной сена.

- И в этом я должна бракосочетаться? - подавляя нарастающее негодование, спрашиваю я.

- Должна, - усмехается мой любимый, - обязана, если хочешь стать моей законной спутницей жизни.

- А сейчас я тебе – незаконная спутница жизни? Чтобы стать ею необходим штамп в паспорте? – завожусь я, понимая, что ничего хорошего из этого не выйдет. – Значит, белое платье  - это предрассудки, а регистрация брака тогда что?

- А я никого силой под венец не тащу, - нервно говорит Артур, разрумяниваясь, и я чувствую, что своими руками копаю сейчас себе могилу.

- Ладно, допустим, - сдаюсь я, смягчаясь. – Буду на своей свадьбе выглядеть как помесь древнего грека с ковбоем дикого запада. – Шляпа? Сапоги?.. Где они?

- Никакой шляпы и сапог, - удовлетворенно смеется мой будущий по всем пунктам законный муж и извлекает из пакета великолепную белоснежную фату и шикарные белые туфли на высоком каблуке.  

   О такой фате я мечтала, о таких туфлях… почему-то именно от вида этих вещей я сатанею… Я чувствую привычный сквознячок, прошедший по волосам; проскочивший по спине холодок и вслед за тем привычное повышенное слюноотделение. Мои клыки… выползают так стремительно, что я не успеваю справиться с ними силой воли…

    Артур делает шаг назад. Он ошарашено уставился на меня, и, кажется, привычное красноречие начинает изменять ему.

- Ты, бестолочь, еще сиську мамкину не дотягал, а уже к серьезным женщинам суешься! – вдруг прошипела я по-змеиному и, оторвавшись от пола и повиснув в воздухе, зашлась низким истерическим смехом.  

- Что за?.. – изумленно вопрошает мой жених, вытаращив на меня свои фантастической красоты глаза и быстро-быстро хлопая пушистыми ресничками.

- Что? За «что»? Ты думал, тебя тогда, в ночь нашего славного пикника с Липой от спайсов так накрыло? Да это взаправду гоняли мы вас, сосунков, как скот по деревне. А потом жрали вас! Кровушку вашу сладенькую телячью сосали! Понял? Дурачье.

- Тварь, сгинь, тварь! – кричит Артур, судорожно выставляя вперед свой пижонский декоративный крест из какой-то там редкой породы дерева, якобы из святых мест Израиля.

    Я смеюсь еще громче и одним движением срываю примитивную пидерастическую цацку с шеи милого друга вместе с тесьмой. Зажав ее в ладони и подразнив его, отбрасываю прочь.

    Места для отступления больше нет, Артур уже в углу. От ужаса он парализован и полностью утратил способность хоть как-то сопротивляться. С наслаждением я бью его по лицу ладонью – но не сильно, чтобы не вырубился. А вот рот ему открываю с силой и не спеша, с наслаждением, заталкиваю в него фату. Глубже, глубже, беспощадно грубо, пока вены на его вытаращенных глазах не лопаются, а изо рта через тончайший белоснежный блеск шелка начинает просачиваться алая, алая кровь… Какое-то время я заворожено любуюсь живописной картинкой: как это изумительно, красное на белом! Молниеносно я выдергиваю почти полностью вошедшую в него окровавленную фату прочь и всасываюсь в губы, с наслаждением принимая себе в рот струящийся из его горла теплый сладкий фонтан – благотворный нектар жизни!

    Я пью его долго, с жадностью, с высшим наслаждением, пока он не белеет как мел. И вот он пуст и… мертв.

    Я сыта, я удовлетворена, я переполнена светом.

    Я откидываюсь, расслабляясь и на мгновения отключаясь от всего сущего…

    Но что я наделала?! Мой мальчик! Нет!!!

    Слишком, слишком скоро я трезвею. Во всю мощь я издаю дикий вопль отчаяния и вскакиваю на ноги… и со всего маху, до радужных искр в глазах, ударяюсь лбом о закрытую крышку гроба! Пребольно - слышу, как треснул смешенный позвонок.  

    Дьявол меня возьми, все это время я спала в своей чудной колыбельке и весь этот кошмар мне лишь пригрезился! О, слава Всевышнему Злу - все в моей Вечности как и прежде, и любимый мой живехонек! Я откидываю крышку и тяжело усаживаюсь, свесив ноги. С хрустом вправляю свернутую на бок голову. Я задираю мокрую ночную сорочку; я отираю ею холодный пот, градом стекающий со лба, с шеи, между лопаток. Но что это? В шаге от меня в потемках высится нечто, какой-то силуэт… Он шевелится, это кто-то сидит на стуле посреди комнаты!

    Еще не до конца проснувшись, не успеваю на нем сфокусировать зрение, различаю лишь общие очертания.

- Маша, только не ори больше, не выношу визга, - говорит незнакомец.

- Кто здесь? – спрашиваю нервно, не вполне понимая явь это или все еще сон, продолжение кошмара.

- Не пугайся, пожалуйста – я это, друг твой лучший. Никак, настигло страшное видение в мире Морфея? А ведь я предупреждал тебя, что с едой не играют! Все еще не узнаешь меня? Это же я, твой Ярик.

    От понимания того, кто передо мной, мне захотелось заорать еще раз, только во сто крат сильнее: ко мне пожаловал Сам Ясно Солнышко Бог Ярило!

- Давненько мы с Вами… не виделись, - тщетно стараясь говорить твердо, блеющим осипшим голоском выдавливаю я из себя.

- Так тебе же некогда! А-а, хулиганка! – яхидно отвечает Ярослав, грозя мне указательным пальчиком. - И почему это на «Вы», что за чума, Маша?

    Не его голос… совсем, совсем иной, и уж точно не детский.

- Так что, Маша – радость наша, вся любовь ко мне улетучилась аки фимиам?

    Шуточный тон пропал, только злость слышу в каждом его слове, а от мальчишеского звонкого голосочка, который приводил в трепет мою не познавшую материнства душу, следа не осталось – он превратился в скрипучий голос старца! Я присмотрелась и пришла в еще большее замешательство… Нет никакого ребенка! Его черты деформировались, кожа свернулась в морщинистые складки, чудесные черные кудри сменились на редкую седую паклю с залысинами. Мало того, лоб распух и подвис над глазами; уши раздулись, сверху заострившись…

    Вот оно, его истинное лицо, соответствующее внутреннему содержанию: образина древнего носферату деграданта!

- Любовь – нацеленный на продолжение человеческого рода химический процесс, происходящий в мозгу женщины независимо от объективной действительности, - отвечаю я неожиданно для себя смело, вспомнив сказанную когда-то моим же визави фразу.

- А-а, да! – довольно восклицает Ярило. – Объективная действительность в любви не при делах, браво! Ты хорошая ученица, отличная! Значит, говоришь, нет больше между нами химии?

    Но что это у него на коленях? Три пушистых комка. Он гладит их крючковатыми пальцами с окостеневшими тонкими острыми когтями… Да ведь это мои котята! Однако странные они какие-то, не могу понять… неподвижные, безвольные…

- Не знаю, - отвечаю я растеряно, не находя, что еще ответить на подобный заводящий в тупик бред, - химия, физика, алгебра – в школе давались мне легко, но никогда не вызывали ни малейшего интереса.

- Вот они женщины! Им имя – вероломство, - говорит Ярило и продолжает тупо и гадко посмеиваться. – Не интересен я ей стал, вот где собака зарыта. Конечно, куда уж мне, при эдакой конкуренции!

    Мои глаза привыкают к темноте. Теперь я отлично вижу его во всех деталях.

    Он ужасен. Он чудовищно страшен.

    Присмотревшись, я понимаю, что котята – уже подросшие почти до взрослых котов, мертвы. Чувствую, как в нервном тике у меня запрыгали губы. Прижимаю их ладонью, и мне удается немного успокоиться.

- Что с моими питомцами? – спрашиваю твердо.

- С твоими питомцами? – визгливо переспрашивает Ярослав. -  Так питомцев, Маша, воспитывать надо. Надо им понятия прививать, чтобы не разочаровываться в жизни потом. А ты что? Играешься с бубенчиками своего Артурчика, ничего вокруг себя более не замечая.

- Причем здесь Артур? – нетерпеливо перебиваю я какую-то нелепую, наигранную тираду. – Почему коты сдохли?

- Так я ж тебе об этом и говорю, от чего они «сдохли». Мартина своего если уж разбаловала, так хоть бы клетку запирала получше. А он выбрался и котов твоих радостно передушил.

- О, нет! – хватаюсь я за голову.

- О, да! И кровушку у них выпил твой любимец – из всех троих до капли, вот какой у нас ненасытный сынишка! Теперь за газовой плитой сидит, поганец. Выйти боится, только морду изредка высовывает. Знает, что напакостил.

    Значит Мартину все же удалось осуществить свою мечту…

    Я не испытывала ни малейшей скорби по поводу утраты котов, я никогда их не любила. Переживала я исключительно за своего малыша Мартина, чтобы не влез куда-нибудь – в узкий проем да и застрял, как это не раз уже случалось.

- Есть захочет – выйдет, - размышляю я вслух, успокаивая себя.

- Тебе виднее, мамаша, - усмехается Бог, и, словно ребенок кубики, сосредоточенно выкладывает трупики котов на пол, распластывая их в одинаковые позы.

    Мрачноватое зрелище – жуткое животное играется с трупами других животных. Я досадливо отворачиваюсь. Он перехватывает мое настроение и вновь выделяет из своего уродливого морщинистого рта старческий, сиплый смех.

- Был мальчик, стал дедушка! Не нравлюсь таким?.. Что же я мучаю глупыми вопросами мою девочку! Кому может понравиться отвратительного вида нудный старикашка? Но, по крайней мере, на сочувствие я могу рассчитывать? От такого близкого друга? Или хотя бы на жалость?

- Можешь, - вру я.

- Спасибо! Я знал, что ты не покинешь меня в беде. Маша, я голоден! Я жутко голоден! Я всегда хочу есть, хочу свежей плоти до умопомрачения, до сумасшествия, я утратил способность насыщаться!

    Он упал на колени и ухватился за живот. Лицо его перекосило судорогой.

- Ты болен, Ярослав Емельянович, – отвечаю я, и на какие-то доли секунд мне становится его и в самом деле жалко.

- Я болен, Маша, я очень болен! Ужасней всего, что я стремительно теряю силы. Я не способен охотится так, как делал это раньше. И в апартаментах столовая опустела, некому приводить новые жертвы. А тех доноров, что по привычке идут к нам сами, братья не пускают – опасаются, что среди них окажутся охотники.

- Сочувствую.

    Выходит, длительное голодание, отсутствие человеческой крови - так же как и перенасыщение, как и безмерное ее употребление - превращает вампира в деграданта…

    Но как он жалок! О какой его фантастической, не земной силе рассказывал байки Вильмот, когда даже смотреть на него тошно? Я с досадой и отвращением опускаю глаза. На коленях Ярило подползает ко мне, и цепкими руками хватается за ноги:

- Умоляю! У тебя же есть…

- Что есть? – и в самом деле не понимаю я.

- Позвони… пусть придет. Пришло его время, достаточно им играться! Маша, я умираю с голоду!

    И тут до меня неожиданно и бесповоротно доходит, о ком идет речь…

- Не смей! - истерично ору я. – На пушечный выстрел не смей приближаться к нему, слышишь? Если хоть один, хоть один волос упадет с его головы…

    Но я не успеваю довести угрозу до логического завершения - Ярило вдруг выпрямляется, медленно и плавно отрывается от пола и повисает надо мной. От его якобы приступа голода не остается и следа; взгляд его цепких, умных, буравящих душу выразительных глаз тверд и ясен. Послушно как завороженная засматриваюсь в них… Я чувствую, как тело мое становится ватным, непослушным. Бог Ярило легко подхватывает меня и мы взлетаем под потолок. С удивлением переходящим в восхищение я наблюдаю, как стены моей комнатенки словно бы превращаются в замутневшее кривое зеркало; пошатываются, раздвигаются, почти растворяясь в воздухе. Я ясно слышу музыку - отдаленную от современного мира, чарующую мелодию из далекого прошлого.

    Я не очень в этом разбираюсь, но, кажется это звуки органа…

    Ярослав легко закружил меня словно в танце и вот мы уже в каком-то странном доме: большом, просторном, обставленном дорогой громоздкой мебелью, с портретами в тяжелых золоченых рамах на стенах и множеством малопонятных мне вещей вокруг. Здесь музыка звучит громче, я вижу молодую очень красивую изящную женщину в затейливом длинном наряде. Она сидит у органа рядом с маленьким худеньким мальчиком. Это он играет на инструменте, ловко перебирая по клавишам длинными тоненькими пальчиками. На нем белоснежная просторная рубаха с кружевом, красные панталончики и белые чулки. Густые темно-русые волосы вьются ниже остреньких плечиков. Комната заставлена большущими горшками и вазами с множеством цветов; на подоконнике приоткрытого окна в просторной клетке, не обращая никакого внимания на музыку, изо всех сил разрывается канарейка. Но ее пение не сбивает маленького музыканта с ритма – он играет прилежно, чисто.

    Вдруг мальчик поворачивает к нам свое ангельское бледное личико и с укоризной в упор смотрит на меня выразительными, такими родными, дорогими моему сердцу точь в точь как на портрете голубенькими глазенками маленького интеллектуала…

    Да ведь это он - мой сладкий ангел, мой маленький демон! Мой Ярославчик, когда он был еще живым… И вот что оказалось в действительности: родиться ему довелось как раз таки «в той» семье, а позирование художнику было делом привычным, как и умение орудовать шестью столовыми приборами…

    И вот я снова в своей квартире, в объятиях моего маленького друга. Я чувствую себя виноватой, я всматриваюсь в его глаза: они все те же, какие были при жизни и крупные слезы скатываются по его дряблым старческим щекам…

- Маша, ведь это я, твой Ярославыш! Или ты думаешь, что изменившись внешне, Сущность меняет нутро? Нет, я все тот же, что был всегда! Я тот, кто с радостью скрашивал твое одиночество долгими зимними вечерами, когда ты была человеком; я тот, кто был ближе всех людей тебе, кто любил и продолжает любить тебя самой искренней любовью. И вот по злому року я утратил свой привычный для тебя облик и только поэтому заслуживаю презрения? Но ведь и ты теперь не человек, а кровью живущая Сущность, мы одинаковые! Зачем же ты предаешь меня? Ведь я тот, кто на все готов ради нашей любви, ради тебя! Тебе никогда не найти более преданного друга.

    Ярославчик… мой маленький демон! Я в шоке: как и кто смог, сумел настолько меня околдовать, задурить мою голову, одурманить до такой степени, что я пошла против самой близкой мне Сущности? Какой-то Вильмот – человек, уставший от власти вампиров! Но я-то не человек! Так на чьей же стороне я должна быть, кого защищать? Разве людей, а не своих собратьев? Вильмот ясно сказал: «Уничтожить всех тварей, всех до последнего кровососа!»

    И кто же она – та последняя тварь, которую необходимо уничтожить?..

    Уткнувшись в мою грудь, Ярославчик громко рыдает.

- Ненаглядный, дорогой, славный! Мое сокровище! Не надо плакать, успокойся, не терзай меня, – шепчу я, обнимая своего малыша и тоже не в силах сдерживать слезы.

- Моя? – спрашивает он – родной, милый – даже таким, и я поражаюсь, от чего он казался мне страшным.

- Твоя! – отвечаю страстно, целуя его лысеющую голову.

- Навсегда?

- Навечно! 

- Веруешь?

- Верую! В тебя, мой Бог Солнце, и только в тебя!

    Свою клятву я закрепляю глубоким поцелуем в губы.

    Я вижу, как он счастлив, как переполнен какой-то неведомой мне энергией, нереальной силой и как он торжествует. Но что это? От него исходит свечение, неземное сияние от которого захватывает дух! В эти мгновения он кажется мне фантастически красивым.

- Верую! Я верую! Верую!!!– словно завороженная вновь и вновь повторяю я радостно, испытывая подобный религиозному экстаз…

    Вот он, настоящий Бог - Ярило, Ясно Солнце!

- Я знал, что ты сделаешь правильный выбор, любимая! Он – третий лишний, ему не место рядом с тобой… рядом с нами, - четко чеканя каждое слово, говорит Ярослав и, обратившись в мышь, уносится прочь, в уже развеивающийся сумрак раннего утра.

    Я остаюсь с трупами котов и, улыбаясь и глядя в одну точку, какое-то время бессмысленно их поглаживаю. За окном стремительно светает, и я думаю, что пришла пора задернуть плотно шторы… Мое внимание привлекает яркое оранжевое пятно в проеме между спинкой и сидением дивана. Что это? Автоматически сгребая в кучу трупы котов, и прижимая даже через пушистый мех их камнем задубевшие тела к себе, подползаю поближе и долго и тупо всматриваюсь, как дура. Тряпка какая-то торчит. Вытаскиваю, следом выпадает еще одна точно такая же. Мать честная, да ведь это мужские носки, остались еще от моего бывшего сожителя дяди Кирилла! Терминатора-разведчика.

    Надо же, его давно нет под солнцем, а память о нем живет в тайных делах его. Это коты - пока живы были, по обыкновению своему лазили по дивану, лапки шаловливые свои повсюду просовывая, да и зацепили, да и выудили на свет Божий из недр нехитрой меблишки давно запрятанный фетиш.

    По спине холодок прошелся – слава Провидению, ревнивец Артур на них не наткнулся! Вот ад он бы мне устроил – такого красноречия, которого бы хватило все объяснить логично, я бы в себе точно не нарыла!

    Мой темпераментный, глупенький Артурчик… Стоп! Вдруг прихожу в себя я и с ужасом одергиваю руки от окоченевшей жути – своих убиенных питомцев. С гулким стуком, словно весят невесть сколько, они валятся на пол. Черепушками ударяются о паркет – догадываюсь я, и меня передергивает.

    Мне холодно, меня пробивает озноб.

    А ведь ОН собирается расправиться с ним! С моим Артуром. И только что я дала на это молчаливое согласие. Но какой властью обладает чудовище, какой сверхъестественной силой! Бог Ясно Солнышко… Старый вонючий сморчок! Мне никогда не победить его. Вильмот прав - и ему тоже. Без тактики и стратегии здесь не обойтись…

    Артур… скорее предупредить его!

    Дрожащими руками набираю любимого:

- Ты где?

- В Караганде.

- Где, где?..

- Мэри, что с тобой? Мне не нравится твой голос. Я же предупредил, что в Караганду уеду к маме на три дня. Да что случилось?

- Хорошо, молодец, потом, потом, - кричу я и отключаюсь.

    Ни минуты более не колеблясь, я переодеваюсь в первое, под руку попавшее шмотье и укладываю в пакет трупы котов, предварительно завернув их в нарядную шаль. Как ненормальная, ничего и никого перед собой не замечая, я мчусь с ними к Олимпиаде Георгиевне. Я влетаю к ней, забыв поздороваться и, рыдая совершенно натурально, вытаскиваю из пакета и разворачиваю мертвых животных. Я усаживаюсь перед ними на корточки и закрываю мокрое от слез лицо ладонями. Сквозь пальцы я наблюдаю, как она зеленеет и заходится судорогой, как ее начинает трясти. Какое-то время она не имеет сил выдавить из себя ни слова, наконец, хрипит страшно:

- Кто?!

    Я молчу. Она ждет ответа – с нетерпением, диким взглядом на меня уставившись.

- Говори же, Маня, - в нетерпении играет она желваками.

    Но как сказать это? Как она отреагирует на мою ложь? Вдруг поймет все, распознает меня и тогда… разорвет меня на месте. Нет, мне страшно. Я поднимаю глаза и вдруг вижу на стене портрет. Великолепный портрет Олимпиады Георгиевны, выполненный в стиле Жоржа де Латур моим избранником…

    Человеком, который мне дороже всех и всего на этой земле!

    Сомнений больше нет, подняв на нее заплаканные глаза, я выпалила:

- Ярослав.

    Из пакета я достаю осиновый кол (Вильмот с Машей их производство поставили на поток!) и бросаю под ноги Олимпиаде:

- Каюсь, посмотри, до чего я опустилась! В первые мгновения я так взбесилась, что лишилась разума. Я приготовила это для него, я вознамерилась его прикончить, представляешь, Липа? За детишек своих любимых… своего лучшего друга! Что делать теперь, как быть, просто не представляю - противоречия разрывают меня на куски!

    Закрываю лицо руками.

- А я догадывалась, - отвечает она холодно после длительной паузы. - Он и при мне неоднократно отзывался о котах в фривольном тоне. Говорил, что все коты – извращенцы по своей природе, о пошлом только и помышляют. Негодяй, какой чудовищный негодяй! Преступник, убийца!

- Мои малыши! – восклицаю я с трагизмом и вновь завожусь горько плакать.

- Вспомни, Маша, - трясет меня Олимпиада, - как выглядел тот бомж – в красном петушке, что тиранил Рыжего? Он был маленького роста?

    Черт возьми! – вдруг понимаю я, а ведь мне и придумывать ничего не надо – развитое художественное воображение бабушки Оли все додумает само!

- Да, точно… маленького роста…

- Такого, как Ярослав?..

- Да… пожалуй, именно как он. Но неужели? Ты думаешь…?

- Да что тут думать! – восклицает она сурово. – Думать еще! А я все понять не могла, почему Рыжий как увидит его, сам не своей делается. Стресс потом мальцу успокоительным весь день снимаю. Ты, Маша, слепая, наверное. В упор видеть не желала что он, наш Бог Ярило, ненавистник котов. А этих несчастных, беззащитных крошек еще и к тебе приревновал наверняка... Как же! Все мы одного его любить должны! Тирана. Но у каждого терпения существует свой предел.

    Она взяла в руки кол и, обхватив пухлой ладонью, проверила на остроту. Оскалилась как перед прыжком на жертву.

- Не надо на меня так смотреть, - прошипела она по-змеиному низким грудным басом. – Я с детства поборница справедливости. И не вздумай мне мешать, Маша!

- Не буду, - отвечаю я испуганно. – Да свершится возмездие!

    Все, конец упырьему Божку. Никому еще не удавалось избежать возмездия рельсоукладчицы за поруганную честь кошаков, а уж за уничтожение!.. У него нет шансов, ни единого.

    Возвращаясь домой, я испытывала смешанные чувства. Менее всего в них было триумфа: ощущений радости или удовлетворения от такой неожиданно скорой, можно сказать, фееричной победы на фоне стремительно и максимально для меня благоприятно развившихся событий.  Скорее, преобладала горечь, опустошение: в обществе людей лишь из зависти сестра всеми средствами и способами стремиться опустить, а иногда и уничтожить родную сестру; в самые тяжкие моменты жизни, когда без поддержки близких не обойтись, брат вдруг ставит подножку брату; выпестованная в трудностях дочь плюет в спину своей ставшей немощной матери; сын сдает отца ни за грош… Предают самых близких людей, ближе которых нет! Зачем? Потому что они, оказывается, чего-то там когда-то не сделали. Или сделали. Или собирались, или не собирались сделать… Да какая разница! Причина всегда найдется – повод для того, чтобы облегчиться, выхлопнуть накопившееся под хвостом! Проще и безопаснее всего для своей шкуры наносить удары туда, где подобного и в мыслях не допускают - на самых родных.

    Во взаимоотношениях вампиры, оказывается, от людей почти ничем не отличаются - они так же легко сдают своих близких, порой удобно для себя поменяв о них мнение за мгновения.

    Как люди, так и вампиры – твари.    

13.

    2015 год стремительно катился к своему завершению. В эту странную зиму, не предвещающую ничего радостного в предстоящем 2016 году, городишко наш выглядел уставшим и поизносившимся, его перетряхивали небывалые погодные перепады: то накрывало трескучим морозом, то слепящими глаза метелями, то оттепелью с отчаянной капелью, переходящей в ливни и небывалым для холодного времени года повышением температур. Сплошные катаклизмы, причем в кратчайшие сроки! Солнце же не проглядывало вовсе, от чего все вокруг – и дома, и люди, выглядели серыми, невзрачными и поникшими. Поводов для радости у граждан находилось все меньше, как все меньше оставалось мест на земле, где были рады русскому человеку и куда бы мог он отправиться потратить свои целый год добываемые потом и кровью мани. Сначала для нас закрыл свои двери гостеприимный Египет, и все ринулись в Турцию, но неожиданно для всех и с турецким братским народом дружбу и сотрудничество насильственным образом прервали…

    Нелепо, дико, нелогично и в одночасье.

    При жизни я никогда не интересовалась политикой - сделавшись вампиром, ни одного дня не обхожусь без просмотра главных выпусков новостей. Но и без них дело ясное, что дело темное! Маринка с Вильмотом в политике разбираются лучше меня. Чешут о насущном безостановочно, компетентные мои друзья почти политологи.

    На накрытый посудой стол выставляю нарядные свечи и зажигаю ароматные палочки иланг-иланг. Последний штрих. На кухне в духовке скворчит гусь. С яблоками, как положено. И с черносливом. Я абстрагировалась от многолетней семейной традиции и цыпленка табака на празднования не делаю, гуся предпочитаю. Вильмот обожает.

   Сейчас заявятся на торжественный ужин. Отмечаем мы освобождение от тирана, Ярилы-Ярослава. Об этом событии мои единомышленники узнали от меня по телефону. На много-много раз повторяющийся вопрос: «Но как?!» я пока хранила интригу. За по случаю нарядно накрытым столом открою детали.

    Они оба так возбудились от моего долгожданного известия, что я даже не прочувствовала их настроения – обрадовались они или же позавидовали – что главное сражение осталось все-таки за мной!

    А мне грустно. Я вытащила запрятанный на стенку от лишних глаз, успевший покрыться слоем пыли портрет мальчика с Апельсином и любуюсь им, с трудом удерживая наворачивающиеся на глаза слезы. Я ностальгирую - печалят меня воспоминания о моих последних днях жизни, и о моих заблуждениях, и о моей горькой человеческой судьбе. Безвременно прерванной… и мне давно уже ни чуточки не жаль чудовище!

    А мальчика… его давно нет там!

    Открываю сборник стихов моей дорогой подружки, моей Липочки; проглядываю, стараясь найти самые трогательные из них. Сейчас я буду читать ее поэзию моим друзьям охотникам на вампиров. Я намереваюсь впечатлить их, растрогать и выхлопотать для нее помилование!

    «Всех, до последнего!», - твердит постоянно Вильмот. Но ведь меня-то оставляют! (Какие могут быть сомнения на этот счет… никаких, конечно никаких!) И ее пусть не тронут, для меня. Тем более самая важная часть плана, самая трудная работа досталось ей, на  самом деле, а не мне; она такой же победитель, как и мы и достойна своей Вечности.

    Так я им и скажу – Липа воин на нашей стороне. И почитаю ее романтические стихи, чтобы они осознали, какая она хорошая Сущность, какая человечная, пусть и кровососущая:

«О, Господи, скажи, ты разрешаешь

Быть многоликой человеческой душе?

То бережешь ее, то сам же и пытаешь,

И даже шепчешь: - Да гори же ты в огне!

Потом внезапно вдруг бросаешь в холод,

Натянутые струны по рассудку бьют,

И говоришь, мол, сильные - не стонут!

И месиво души в рай вечный не возьмут.

Что ж остается делать человеку?

Напиться в стельку, замолить грехи?

Да были ли они? Сам черт их скинул в реку,

От них остались слезы и стихи».

    Милая, милая Олимпиада Георгиевна! Оливи Жоржевна, Ола, Оля, Олала! Я поборюсь за тебя.

    Моя глупышка.

    Слышу, как гремит в подъезде рессорами лифт. Они, мои друзья, орут на всю лестничную клетку - о чем-то горячо спорят, как и всегда впрочем. Я невольно улыбаюсь и распахиваю дверь, не дожидаясь звонка. Вильмот презентует мне несколько пакетиков с кровью, частенько покупаемые им у знакомого доктора для меня, а Марина ставит на стол бутылку красненького и коробку конфет в придачу. Как всегда – оригинальности она в этом не проявляет.

    Мы рассаживаемся. За окном уже темень и я зажигаю свечи.

- Как красиво, как романтично! – говорит Маринка. – Какая ты, Машка, лапа! Ну, рассказывай уже, не томи.

- Это на десерт, - отвечаю я, загадочно улыбаясь, и собираясь с мыслями. - А сейчас милости прошу откушать!

    Под аплодисменты я выношу на большом блюде своего шикарного, со всех сторон удачно золотисто обжаренного гуся, обложенного вокруг картинно сморщившимися аппетитными яблочками.

    Настроение у меня фантастическое! Я включаю музыку – русский шансон – и приплясываю с бокалом вина, на половину разбавленным принесенной заботливым Вильмотом кровью. Мои друзья налегают на гуся - не забывают нахваливать его, активно поглощая.

    Я немного опьянела и счастлива!

    И вот в разгар нашего замечательного, веселого семейного застолья раздается звонок в дверь.

- И кого принесла нелегкая! – восклицаю я, и бегу открывать.

    На пороге стоит бомж - вида отвратительного, словно выпрыгнул из кинохроники о низах в царской России. На нем в хлам стоптанные валенки с колошами (и где взял в наше время такие?), несуразные широкие засаленные штаны, серый ватник как у зэков времен сталинских репрессий, плотно натянутая на голову и завязанная под подбородком большущая ушанка – закрывающая лицо так, что видна лишь нечесаная бородища и нос. За спиной большущий рюкзак.

    Запах, исходящий от этого подобия человека просто не поддается описанию… режет глаза!

- Я не подаю, дедушка. Жить надо было по-человечески, не побирался бы сейчас, - наставляю я неприятного оборванца, и собираюсь уже захлопнуть дверь, но он нагло просовывает в проем ногу.

- Да что ж за беда такая! Опять не признала меня моя любимая Маняша! Богатым буду, не иначе, - утрировано ласково произносит старик и гнусаво смеется. - Человека приласкать - никогда не вредно!

    Я чуть не лишаюсь чувств, меня даже слегка заносит: в бомже я узнаю… Бога Ярилу!

- Узнала… теперь, - выдавливаю из себя, с удивлением ощущая, как у меня немеют руки, потом ноги и я с трудом удерживаю на них в мгновение сделавшееся жутко тяжелым туловище.

    Даже забавно – никогда еще мое тело не реагировало на испуг подобным образом!

- Гулянье, у вас как погляжу? Гармонь, смех аж с улицы чуется. А меня, горемыку, пустите у костерка погреться-покемарить, добрые люди? Старику где тепло там и Родина, – говорит, подхохатывая Ярослав Емельянович елейным голоском, а глазки как буравчики – черные, злющие, кровь стынет от его взгляда.

- Заходи, - распахиваю я дверь, не в силах скрыть смятение.

- А то ведь и оконца все наглухо заперты у моей Машеньки завсегда нынче, чего не бывало. Я, грешным делом, и сумлеваться начал, уж радеют ли здесь мне? Всякая блоха - не плоха.

    В прихожей Ярило снимает валенки, шапку, бутафорскую бороду… Какой же он стал толстый, обрюзгший! А пузо – огромное! Невероятно, его просто распирает.

    От вони я автоматически прикрываю нос ладонью.

- Может, прекратишь юродствовать? – говорю я, с трудом справившись с волнением, - читала я «На дне» Горького в школе, и сочинение по образу Луки писала. Завязывай ты его цитировать, не смешно.

- Все ей не нравится! Какая бука, не интересно с тобой, - говорит Яр, мгновенно выйдя из образа.

- И что за смрад от тебя? Где ты вывалялся?

- Это селедка, - отвечает он, спокойно глядя мне в глаза.

- Что? – переспрашиваю.

    Он вытаскивает из кармана какую-то зловонную дрянь, завернутую в тряпку.

- Протухшая рыба, для завершенности образа. И для защиты: при таком гламурном амбре все живое бегом от меня бежит, даже менты. Чувствую себя до зубов вооруженным ковбоем. Очаровательно, правда? – говорит он весело и перекидывает жирный, липкий сверток ко мне в руки.

- Не знаю, - искренне отвечаю я, и автоматически брезгливо отшвыриваю протухшую рыбу за дверь, в подъезд. – Ну, проходи.

    Стоит ли описывать настроение, накрывшее моих друзей при появлении Божка? Целого и невредимого?.. Они лишились дара речи и то смотрели на него, то вопросительно на меня. Как будто я что-то понимала в происходящем!

- Ой, идиллия-то какая! И все знакомые мне лица! Здравствуйте, честные люди, - низко кланяется он, снова перевоплотившись в образ Луки. – Только вот есть люди, а есть человеки. Это ничего, Маша, не смущайся, я тоже всегда грешил этим – заигрыванием с ними. Очень они нам полезны бывают. А Вам отдельный мой поклон, господин адвокат. И чего ж Вы так приуныли? Совсем заработались, о семейном деле радея, трудолюбивый Вы мой, вздохнуть некогда?

- Присаживайся за стол, - перебиваю я тараторящего божка, подставив к столу еще один табурет. 

- Благодарю, гостеприимная сударыня, - все кланяется он и, наконец, усаживается, осматривает стол. – Вон оно как, Машенька! Совсем от семейных традиций оторвалась. Цыпленка-табака гусем басурманским заменила.

    Ни на кого не глядя, Ярослав Емельянович берет со стола едва початую бутылку коньяка и залпом ее выпивает до дна прямо из горла. Не закусывает, только громко выдыхает и занюхивает рукавом. Какое-то время молчит, словно бы собираясь с мыслями, наконец, с трудом выговаривает - на удивление заплетающимся языком - я замечаю, что он изрядно опьянел:

- Вы, дамы и господин, простите мне мою бесцеремонность – что я вот так вот без тостов, но… даже не знаю, как начать…

- Начни сначала, - подсказывает бледный и злой Вильмот.

    Кажется, он совершенно не напуган, и даже не слишком озадачен. Чего не скажешь о Марине, задрожавшей как лист осиновый.

- Сдается мне, нас не просто истребляют. Чуму на нас наслали – вирус, штамм, как вам угодно – лишающий вампира разума.

- И что у тебя с разумом, не томи? – спрашивает смелый Вильмот.

- Не дождетесь, у меня все мое при мне. А вот Олимпиада Георгиевна, любимица наша всеобщая, рассудком-то совсем отчалила, дружбу с головушкой своей общипанной на корню утратила.

- И что же Липа? – спрашиваю я, а жуткие предчувствия пронырливой змейкой буравят мою Сущность.

- Позвонила, что дело ко мне. Я пришел на ее квартирку упакованную. Двери, как в той песенке: «все открыты, не идут бандиты», кричу-кричу – не отзывается. Вошел… вдруг вылетает на меня из комнаты с боевым самурайским кличем и – ну вы только подумайте! – с осиновым колом в руке!

- И? – торопит рассказчика нетерпеливый Вильмот.

- Что «и»? Отнял кол и всадил в нее. Ну, не драться же мне с ней, с такой сбрендившей тушей! Пардон, с такой солидной дамой. Потом кухонным ножом голову отсек, чтобы не мучилась. Есть еще выпить?

- Есть, - отвечаю я, не до конца осмыслив сказанное, и послушно несу из кухни вторую бутылку коньяка.

    Из нее Ярослав наливает в пузатый стакан для крюшона - примерно половину бутылки, но теперь пьет глотками, не торопясь - как вино.

- Не судите строго за мою бестактность, что не предлагаю сначала дамам… Ошеломлен произошедшим, не в себе я, надобно признать, - говорит он, и, подняв настоятельно указательный палец, добавляет невпопад: - Во что веришь, то и есть!  Извините, друзья мои, что вклинился в ваш замечательный уик-энд… Был праздник – стали поминки, вот как бывает.

    Ярослав Емельянович был пьян. В стельку. А врал, что не пьянеет! Все с точностью до наоборот…

- И где она сейчас? – спрашивает вконец осмелевший адвокат.

- Кто? – вскидывает удивленно косматые брови чудовище.

- Олимпиада Георгиевна!

- А, эта! Дома, где ж ей быть! Побеспокоился о ней, от котов - чтобы не сожрали, и от гниения уберег: голову в морозилку засунул, тело на лоджию, в холод – все честь по чести, как положено. Теперь вот на гроб надо скидываться, а я банкрот, друзья мои, - цокает он языком, разводя руками. - И о церемонии похорон позаботиться надо - подготовить там усопшую, и прочее - я в этом ничего не смыслю. О! Она! – вскрикивает он неожиданно и громко, от чего мы дружно подскакиваем, и указывает на Марину, которая начинает быстро-быстро мигать глазами. – Топ-менеджер все знает – кто куда, зачем и с кем, активистка наша. Ее назначим организатором похорон.

    Вот кто истинный руководитель нашего синдиката! Босс и Бог Ярило, в два щелчка сейчас он всех построит, все устроит…

- А коты? – зачем-то спрашиваю я, словно бы меня этот вопрос хоть как-то затрагивает.

- А котам я жратвы всякой из пакетов насыпал в миски, их там...!

   Он провел ребром ладони по шее, присвистнув. Сделав большой глоток коньяка, и прокашлявшись, заорал издевательски, как пьяный Шариков:

«Уж ты, удаль, моя удаль,

Молодецкая душа.

Не сгубили меня люди,

Сам загинул, парень я».

    Вдруг его большущий рюкзак, который он выставил посреди комнаты… зашевелился и мяукнул!

- А мне зачем котов приволок? Мне не нужны коты, – говорю я, все-все, наконец, осознав про Липочку и с трудом сдерживая слезы.

    Моя дорогая, моя несчастная Олалушка! О, нет!

- Зачем котов? Вы и в самом деле все с ума посходили, - отвечает Ярило. – Это я своей любимой Машеньке угощение принес, подарочек на поминальный стол – от нашего стола вашему. Не собираешься же ты ограничиваться одним лишь гусем?

- Почему же гусем? – отвечаю, не скрывая раздражения. – Здесь еще Маринка есть, как ты там говаривал, дедушка? Переполненный энергетикой сосуд, которым современный вампир вполне может утолить свой голод. Дабы уберечься от деградации. И это так же просто и эффективно, как в скором будущем будет мобильным телефоном пропылесосить ковер и постирать трусы.

    Мешок опять зашевелился и застонал. На этот раз не по по-кошачьи… Все молчали. Повисла пауза, которую Ярослав Емельянович прервал аплодисментами.

- Браво-браво! Можно и трусы пропылесосить, а ковер – постирать мобильником. Будет. Я ведь говорил уже сегодня: во что веришь - то и есть!

    Повернувшись к нам спиной, божок, сопя и поругиваясь, принялся развязывать накрепко перевязанный узел рюкзака своими крючковатыми старческими пальцами. Узел не поддавался. Божок злился: лицо и уши его побагровели, щеки раздулись как у хомяка. Наконец, понимая, что в задуманном мероприятии терпит сокрушительное фиаско, он необыкновенно резво побежал на кухню и взял там большой кухонный нож… В первые мгновения от страха мне захотелось просочиться под стол… и не только мне, судя по выражениям лиц моих друзей.

    Окинув нас всех быстрым хозяйским взглядом, Солнышко довольно усмехнулся. С помощью ножа с узлом он справился в несколько секунд. Все это время мы трое – великие охотники на вампиров всех времен и народов, сидели, замерев и не смея шелохнуться, и тупо выжидали своей участи, не сводя глаз с нашего «духовного лидера».

    Из рюкзака медленно и аккуратно он извлек… младенца! Месяцев двух от роду. Глаза у него были закрыты, он не двигался – очевидно, спал. Затасканные, потрепанные шапочка и байковое одеяльце, в которое он был завернут – давно не стиранное, старое – красноречиво вещали о его невезении родиться не в той семье, где дарят счастливое детство.

- На вокзале у попрошайки позаимствовал. И без того едва живой он был, сильно запущенный, да я немного придушил, чтобы не проснулся. Не боялся он, не переживай – не горчит, - подтвердил мое первое впечатление о младенце Ярило.

- Ярослав, я не трогаю детей! – закричала я, и Вильмот сжал мою руку, чтобы успокоить. – Я не прикасаюсь к детям, - повторила я тихо, стараясь казаться спокойной.

- Сентиментализм! – противно прогнусавил божок, поднеся ко мне младенца и глядя прямо в глаза. – Возьми же, красавица, не побрезгуй – для тебя старался.

    Я с досадой отвернулась – плести в уме белиберду или начитывать стихи у меня сейчас не было сил, но и прочесть мои мысли я не собиралась ему позволить.

- Я был таким же, Маша, как ты: добрым и человечным носферату. Первое время. Но это все пройдет, уверяю тебя - через каких-нибудь пару десятков лет ты будешь смеяться над свой слабостью – стремлением любить человеческих детенышей. Ты поймешь, что эти предрассудки для нас ничто, в сравнении с радостью насыщения!

    Тварь, ненавистная тварь. Я смотрю на низкорослого, жирного, вонючего урода, с наигранной бережностью держащего в руках еще не человека – ангела, и мне с непреодолимой силой хочется уцепиться зубами в его бычью шею, и рвать, рвать на куски, на ошметки – пока от него не останется лишь мокрое место.

    Но я продолжаю покорно сидеть и слушать. Я ничего не могу предпринять, мое тело словно парализованное.

- Так это ты убил того мальчика, в чьем гробу «игрался» там, в «Лотосе»? – спрашиваю я и не узнаю свой голос.

- Мальчика, которому любезно подарили гроб? Из многодетной семьи? Да, я выпил его, а потом выбросил на дорогу вместе с мячиком под проезжающие авто. Несчастный случай - отличная версия, которая всех устроила. Таких мальчиков у меня было столько, что я давно потерял им счет! Что? Что вы на меня так уставились, дорогие мои? Или я ошибся дверью, и попал в Общество защиты детей, а не в скопище нежити с ее прислугой?

- Все, мне пора, мне на работу завтра, - словно вышла из оцепенения Марина и, ни с кем не прощаясь и ничего более не говоря, ринулась к выходу.

    По-моему, она так и убежала в тапках, потому что в коридоре не замешкалась ни на минуту, чтобы надеть туфли - выскочила тут же, громко хлопнув дверью и было слышно, как быстро она неслась по лестницам. И о наличии у нас лифта она тоже, видимо, запамятовала. Или решила не дожидаться эту неповоротливую отрыжку цивилизации.

- Они не прислуга мне, они мои друзья, - говорю я, глазами ища поддержки у запрокинувшего голову на спинку дивана и прикидывающегося дремлющим Вильмота.

- Кто? – смеется чудовище. – Люди - прислуга вампирам, и друзьями нам быть не могут. Ну, что ты так смотришь на меня неприязненно? Ведь я же прав: где они, твои друзья? Одна смылась, как крыса с тонущего корабля, другой вон изволит мирно почивать!

    Вильмот никак не реагирует на его слова, он по-прежнему остается безучастным к происходящему. И я чувствую, как развеивается моя уверенность в себе. И вера в моих друзей.

- Спит, спит, не сомневайся! Уж я-то хорошо знаю старого пройдоху.  У него рефлекс такой – как только надо принимать важное решение и высказать свою точку зрения - его гасит. Он вдруг от усталости резко вырубается. Слушай, сейчас захрапит…

    Ярослав Емельянович поднял вверх указательный палец и прислушался, хитро прищурившись. В этом его взгляде на мгновение промелькнул тот, словно совсем другой человек, которого я любила – малыш Ярославчик. Но лишь на доли секунд…

    И он был прав – как по его команде, Вильмот издал тонкий и жалостливый носовой звук, похожий на тот, что мы извлекали в детстве, приложив к губам листики. Последние сомнения развеялись – он крепко спал!

    Божок смеется, и я с ужасом наблюдаю, как ребенок, которого он все еще держит передо мной на своих руках, шевелит губками.

- Так ты принимаешь мое угощение, Маша? – спрашивает он.

- Ты же сам сказал, что через пару десятков лет я смогу… Дай мне его пройти – этот путь в несколько лет, а сейчас у неси его, прошу!

- Ладно, как скажешь, - смилостивился Ярило. – Я всегда готов идти навстречу пожеланиям моих близких. Потакать демократизации - это моя слабость.

    Он уложил ребенка обратно в рюкзак, и, посмотрев на меня многозначительно - загадочно и мерзко улыбаясь, попятился назад и… словно растворился в темноте коридора.

    Мы остаемся вдвоем – я и посвистывающий носом Вильмот. О младенце я сразу забываю: с глаз долой – из сердца вон! Не мое дело, не проснулся – и спасибо провидению.

    Но каков же итог? Древние чудовище невредимо, полно сил и, кажется, о многом догадывается, если не обо всем - просто по своему обыкновению играется с нами, наблюдая за происходящим. И, мне кажется, получая при этом эстетическое удовольствие, как зритель в кинозале на просмотре остросюжетного триллера – только ведерка с поп-корном не достает для полной завершенности картинки! Хотя, откуда у меня вновь взялась подобная самоуверенность: триллера, главное! А если для него все творимое нами комедия? Это вернее.

    А впрочем, что за нелепые мыслишки лезут мне в голову, что за дурацкие, лишенные элементарной логики фантазии! Разве позволил бы Бог уничтожить своих верных адептов? А в придачу разорить, обанкротить и лишить его годами создаваемого отличного уклада существования, чем обратить в деграданта? Конечно, нет! Ничего он не знает, иначе давно передушил бы нас, офигительных бойцов, как котят.

    Кстати, о котятах…

    Разработанный талантливым адвокатом план с применением тяжелой артиллерии – убийственной мощи Олимпиады Георгиевны, оказался не просто не состоятелен, но провален на корню: великий и ужасный Ярослав Емельянович черную вдову «утешил» мгновенно - я думаю, она и испугаться не успела. И вот моей подруги больше нет - Сущности, которая и в самом деле была необыкновенно близка мне по духу, спасала меня от одиночества и фантастически скрашивала мою Вечность, делая ее радостной. И кто же главный тому виновник? Идейный вдохновитель, конечно, наш гениальный господин адвокат – воплощение ума и компетентности.

   Вывод напрашивается сам собой – глупо и бессмысленно надеяться на людей, как и истекло время на тактику. Только бой, только сражение! И полагаться я могу только на себя!

    Я включаю план «Б».

    Я еще долго сижу за столом, размышляя и глядя то на догорающие свечи, то на спящего мертвецким сном Вильмота. Всю свою бесценную жизнь он потратил на то, чтобы маскироваться от людей и прислуживать упырю. Домом ему служило логово кровососов. И при всем при этом он ни хрена собачьего о них не понял! Как глупо… Старый, никчемный болван.

    В моей памяти проносится смеющееся лицо Липочки; как вереница птиц, в сознании проскальзывают строки из ее трогательных стихов. Всегда о любви!

«Кем стану для тебя – любимой, другом?

Пусть все решит фатальная судьба,

Мы предназначены, наверное, друг другу,

И родилась уже страничка «ТЫ плюс Я».

И наше облако плывет, не исчезая,

Куда ведут его стихийные ветра?

Я речкой-блюз по сердцу протекаю,

Ты морем неспокойным чувствуешь меня.

Пусть только небо твоим чайкам снится,

Угадываю каждый их полет,

О, Боже, сколько это будет длиться,

Давай загадывать не будем наперед».

    Славная, бедная…

    Но я не плачу больше, мои глаза сухи и я полна решимости.  

    И вот Вильмот зашевелился. Пробуждаются, наконец-то, выспались - Командир Командирович! Какое-то время он еще смотрит бессмысленно на меня, но из-за своего косоглазия как бы сквозь меня; тяжело моргает, словно никак не может проснуться и напряженно силится разобраться в происходящем; наконец, произносит сонно:

-Мы одни?.. Ты извини, Машенька, у меня организм такой – сам по себе функционирует… Заснул старик… Что же ты молчишь? Почему так смотришь на меня? Маша, не надо так смотреть… какой взгляд у тебя… не хороший…

- Ну, почему же «нехороший»? Нормальный взгляд.

Читать далее >