«Точно огромный зрачок исполинского глаза, который тоже только что раскрылся и глядит в изумлении, на него в упор смотрел весь мир. И он понял: вот что нежданно пришло к нему, и теперь останется с ним, и уже никогда его не покинет. Я ЖИВОЙ,— подумал он. Пальцы его дрожали, розовея на свету стремительной кровью, точно клочки неведомого флага, прежде невиданного, обретенного впервые…»

                                                           Рэй Брэдбери «Вино из одуванчиков»

Часть 1. ЕНЕЧКА.

 1.

    Февраль в тот год выдался в Новокузнецке лютым, аномально морозным даже для Сибири - столбик термометра опускался ниже сороковой отметки! Неестественно сжавшиеся, по макушку закутанные «кто во что горазд», прохожие стали напоминать пришельцев с иных планет, динамично передвигающихся по своим неотложным делам с одной-единственной целью: «Скорее, скорее в тепло!».

    В такой холод хруст сухого снега под ногами словно бы складывается в причудливую монотонную мелодию. В морозном застывшем воздухе, окутанном облаками паров из вентиляционных труб и маревом убийственных для здоровья выбросов с металлургического завода-гиганта и прочих многочисленных вредоносных предприятий города, каждый шаг отдается эхом. Особенно ночью, когда город затихает, жутковато: огромная, мертвенно-бледная луна своим зловещим блеском многих «Иванов Бездомных» способна свести с ума! И крепчает «гениальность» в народе, прибавляя работы и без того не скучающим психиатрам. Природные катаклизмы в совокупности с катастрофической экологией в городе интенсивно бьют по умам граждан, особенно пьющих.

    Школы на время холодов закрыли. Детям и подросткам строго-настрого наказали отсиживаться дома. При таком морозе можно и конечностей лишиться, если зазеваешься! Легко.

    Ученики, конечно, наставления учителей и родителей приняли к сведению, да и ну за коньки и лыжи – кто на каток, кто на горку! И какой олух станет дома торчать при эдакой то красотищи? На морозе кровь пламенем загорается, как вино будоражит, веселит несказанно! Нос склеивается, а ресницы немедленно покрываются густым белым инеем - забавно! И лед на катках достиг апогея затвердения, коньки скользят, как по маслу: как же такое пропустить?

    Главное, во время домой смыться, если начинаешь ощущать, что коварный убийца, незримо витающий в воздухе, все же берет верх над азартом и юной подвижностью, и беспардонно забирается под полы пальто, в варежки, просачивается сквозь тонкую кожу коньков в шерстяные носки, беспощадно поедая плоть…

    Бомжам не так весело. Десятками мерзнут. Труболеты – бродяги, обитающие на теплотрассах – трубы как мухи облепили, вокзальщики - по обыкновению в здании железнодорожного вокзала пристроились. Спасибо ментам, вошли в положение, особо не гоняют. Пятьдесят рублей, и пользуй себе блага цивилизации. Только веди себя по-умному: в умат не нажирайся да от приличных людей, пассажиров, держись подальше, на глаза не лезь.

    И все равно гибнут бездомные. Околевают в подворотнях, под парами паленой водки, зачастую так и не ощутив перехода в лучший мир. А как тут не выпить бедолагам? Зависимы же! Не от  мороза, так от ломки окочуришься... Да и теплее под спиртом то… поначалу.

   «А мне жаль этих несчастных. Мудахера рихтануть любой горазд, а ты тварь живую в нем разгляди! Люблю животных, а бомжи и алкаши от собак мало чем отличаются: такие же бесхитростные, простодушные и неприхотливые. И взгляд как у моей девочки Данки – слезно-доверчивый. И мясцо так же уважают. Стоит лишь пару раз покормить с руки, немедленно проникаются к тебе собачьей преданностью, поводок уже на шее. А если еще на дешевый портвешок раскошелиться – так молиться на тебя готовы, каждому твоему слову радостно внимая, словно Иисусу на проповеди!

    Сегодня навестил вокзальщиков, за жизнь перетерли. Опять байки мне свои травили, кто как на дно осел. И полон мир открытий чудных: я диву отдался, когда узнал, что старый тощий бомж, прозванный за свой огроменный отмороженный нос погонялом Навуходоносор, которого я за совершенного тупицу почитал, оказался из профессорской семейки. Мало того, сам академию закончил, кандидат каких-то там наук. Вот и расходуй драгоценную жизнь на талмуды! Как запил наш академик, так в кратчайшие сроки ниже грязи опустился, до вшей привокзальных. Да и здесь уже в «китайцах» ходит, самых конченых. Всю жизнь на семью горбатился, дочек вырастил, а потом они же его из собственной квартиры на помойку и вышвырнули как отброса ненужного! Две «сестрички, в жопе спички»: Леночка и Оля. Петро Аркадьич, как я выспросил его имя-отчество (он его с трудом вспомнил!), все еще с нежностью о дочечках своих грезит. Какая-то дегенерация у них, шибко образованных, в мозгу заложена, давно заметил. И еще странная закономерность – все бабы с такими именами законченные твари. Интересный феномен. Хотя, все они мрази одинаковые, какую ни возьми!

    Супец, который я принес им в бидоне, академик Навуходоносор и вся компания наворачивали за милую душу, не модничая. Даром, что чуть теплой оказалась моя незатейливая нямка  – остыла, пока я вез ее по морозу, а все ж на «ура!» прокатила.

    До дома прошелся пару остановок по улице, автобусов не дожидаясь. И хоть продрог весь до кости - я с моей ослабленной иммунной системой и летом то кутаюсь в свитера - а все же порадовался: красивая природа у нас в Сибири! Морозище так палил, что прям в животе щекотка! Из-за туч уже проглядывала луна, но навеяло все же следующие строки:

Мороз и солнце, - как сказал поэт, - фантастишь день,

И я согласен с тезкой.

Деревья гордо в инее стоят,

Окутавшись от наготы неброской.

И пар валит из труб, и воздух свеж,

А я бреду походочкой неспешной.

Такую красоту еще увидишь где ж?

В нее влюбиться просто неизбежно!   

                                                       4 февраля 1996 года». Из личного дневника Александра Спесивкина.

2.

    Александр Николаевич Спесивкин, благодетель местной опустившейся публики, романтик и поэт с душой свободного художника, жил в сибирском городе Новокузнецке Кемеровской области в трехкомнатной квартире на последнем этаже типовой девятиэтажки с мамой Людмилой Яковлевной, 1956 года рождения, и старшей сестрой Надеждой. Эту небольшую, но весьма приличную по меркам рядового советского труженика площадь родители его получили в 1981 году, в бытность мамы завхозом одной из общеобразовательных школ города, когда Саше было одиннадцать лет.

    Двоих детей Людмила Яковлевна тянула практически одна – папа пребывал в зависимости от «зеленого змия». Будучи в молодости веселым и эксцентричным парнем, который сочинял очаровательную любовную лирику, рисовал яркие картины на космические темы, не дурно пел под несколько гитарных аккордов и задорно танцевал (что и привлекло романтичную юную Людочку!), в дальнейшем жизненных трудностей артистичный Коляныч не выдержал.

    Когда жизнь заставила крутиться, чтобы прокормить семью из четырех человек, художественную самодеятельность отец семейства забросил и горько запил. Так же самозабвенно, как и в свое время плясал. А однажды невесть откуда приволок толстенный талмуд по психологии, и в редкие перерывы между застольями и выходом на работу на завод, где трудился фрезеровщиком, с вдумчивым видом принялся его изучать…

    Водка в совокупности с трактатом о психике Homo sapiensa вконец разжижили разум некогда обожаемого Людмилой Яковлевной эксцентричного Николаши. Он помпезно сообщил, что познал истину. Дальше - больше! Сначала скрытно-витиевато, намеками, а вскоре и вовсе уж в открытую, не сдерживая откровений, отец семейства причислил себя к великим людям, и признался домочадцам в своей принадлежности некоему Тайному Ордену Психологов, являющего собой промежуточное звено между кельтскими друидами и масонами, всем и всеми управляющими на земле и которым ведомы самые сокровенные тайны и помыслы человечества.

    Отныне после определенной дозы он не просто банально буянил, как это завсегда случалось ранее, но издевался над домочадцами изощренно и глумливо. В Новогоднюю ночь, к примеру, во время всеобщего торжества, его ласково, через «пожалуйста», попросили «не нажираться» и вести себя по-человечески. И он пообещал! И даже сдерживал клятвенно данное слово последние часы уходящего года, до боя курантов…

    Из альтруизма Людмила Яковлевна все же плеснула в бокал «прилежного» супруга совсем немного шампанского, «чисто символически» - исключительно для встречи наступившего года!

    Но, вопреки надеждам, эффект от малой дозы вышел колоссальный: после нескольких глотков «компота с газами», как выражался сам Коляныч, вечер не просто перестал быть томным, но и продолжился в явственно некорректной обстановке! Сначала отец семейства начал яхидно подхохатывать себе под нос, при этом искоса бросая хитрые взгляды на супругу…

    Дальше – больше! Залпом заглушив оставшийся «компот», и вновь наполнив бокал, он вдруг скроил серьезную и вдумчивую физиономию, с отпечатками вселенского трагизма на ней (словно бы академик с мировым именем и лауреат Nobel Prize на самом ответственном стратегическом посту!), и уставился на сильно от этого поскучневшую супругу  пристально-застекленевшим взглядом, удивительным образом совершенно не моргая…

- И чего ты пялишься, болван? – вопрошала Людмила Яковлевна, не выдержав, и четко осознавая, что ничего хорошего из этого уже не выйдет.

- А я знаю, о чем ты, сука, думаешь! А-а-а-х, сука, какая ничтожная сука! – ответствовал «психолог». – Да и вы все! Я все про вас знаю, гаденыши! – обратился он уже к детям. – Жуете? А вы хоть раз задумывались, как достается мне эта трудовая копейка? Каким потом и кровью?..

    И он выставил вперед сжатый кулак, а на глаза его навернулись слезы. Все лицо и шея папы стремительно начали покрываться красной сыпью. Как, впрочем, и всегда, когда он выпивал. Явную аллергическую реакцию на этанол слабого к нему организма, Коляныч связывал с утратой здоровья на рабочем посту в цеху, приравнивая «профессиональный недуг» почти к инвалидности.

- И что ты знаешь, придурок? – вопрошала вышедшая из себя Людмила Яковлевна, пытаясь отобрать у запылавшего помидорным цветом супруга бутылку водки, в которую он вцепился мертвой хваткой, успев ухватить со стола.

    И тут папа и муж начал орать. Истошным низким басом, брызгая вонючей, парадантозной слюной и тупо уставившись в лицо супруги остекленевшими пустыми глазами:

- Ты не будешь управлять моей жизнью!!! Ты не будешь управлять моей жизнью!!! Ты не будешь управлять моей жизнью!!!

- Да заткнись ты, сцыкун!

    Новогоднее торжество перешло в дикий мордобой...

    По обыкновению, Саша забился в свое убежище – крохотный проем между тумбой и диваном, и, дрожа всем телом и продрогнув от лихорадки, около часа провел там. Он жутко боялся родительских драк. Боялся, что пьяный, лишенный разума отец когда-нибудь убьет его любимую мамочку - единственного человека на земле, искренне любящего его и заботящегося о нем. От волнения его тошнило. Он с трудом сдерживал в себе все то вкусное, что наготовила мать на торжество, а он, дорвавшись, с жадностью так много съел…

    Дождавшись, когда побоище прекратилось и папа Коля, как ни в чем не бывало, захрапел, Саша вылез из своего укрытия и бегом отправился в ванную. Там его вырвало.

    …А вскоре Людмиле Яковлевне так же открылась истина. Она узнала, что «гений психологии» захаживает к их соседке Ларочке, ведущей разгульный образ жизни.

    Людмила Яковлевна от злобы и отвращения к мужу взбесилась до умопомрачения! Она ведь давно была лишена «пьяной гнидой» столь необходимого женского счастья – сексуальной жизни, а оказалось, что она (гнида) еще и заползает к блядям!!! И к кому? К одинокой старой шлюхе, прошедший «крым и рым», какой то Мордо-жопе! – так она называла Лару за ее круглое и плоское, щекастое лицо.

    Долго и самозабвенно Людмила Яковлевна рыдала от обиды и жалости к себе. Разве Ларочка родила ему в муках двоих детей? Это Ларочка не спала ночами, чтобы выпестовать их? Это она вскидывалась в холодном поту, когда дети болели?.. Разве она безропотно, не покладая натруженных рук, преодолевала вместе с Колей-Николашей все трудности нищей, полуголодной молодости? Это Ларочка терпела его пьяные, скотские выходки, когда он превращался в мерзкого, агрессивного хама, целенаправленно уничтожающего семью?! Нет, этот крест тащила на себе она, Людмила Яковлевна! И что же получала взамен? Оскорбления и побои, а все, что он еще сохранил в себе человеческого, отдавал ей - распущенной и развратной, наглой плосколицей сопернице…

    Мордо-жопа стала окончательной точкой в их отношениях. Людмила Яковлевна приняла-таки решение «не управлять жизнью» этой «опустившейся мрази» и, собрав пожитки главы семейства в старый чемодан, с которым несколько лет назад, когда еще была любовь и мир в семье, ездили в Кисловодск, Анапу и Алушту, и спустила его с лестницы, даже не оглянувшись…

    Когда Коляныч вернулся домой после трудовой вахты (как всегда смертельно перетрудившийся, а потому испытывающий непреодолимую потребность «расслабиться» известным незатейливым способом), и в непонятках обнаружил на лестничной клетке свои разбросанные вещи и перевернутый чемодан, то попытался вышибить дверь. И тогда Людмила Яковлевна открыла сама и вышла к опальному возлюбленному. С большущим, остро наточенным тесаком для рубки мяса.

- Если ты, тварь, еще раз подойдешь к двери моей квартиры, я прирежу тебя как последнюю свинью, - спокойно и четко разъяснила она ситуацию.

    И она непременно убила бы, сделай он хоть одно резкое движение. Но это был звездный час Николаши как психолога, его, своего рода, экзамен: он понял, что жена не шутит и ретировался…

    Зачет!!!

    Куда отправился этот человек – уехал в деревню к своей пожилой матери, с которой Людмила Яковлевна не общалась много лет и даже не знала, жива ли та, или его приняла Мордо-жопа - это Людмилу Яковлевну не интересовало. Какое-то время она пребывала в эйфории от свободы после домашнего тирана-алкаша и даже почувствовала некий прилив сил, напоминающий счастье...

3.

    Николай к своим близким больше не подошел. Ни к жене, ни к детям – ни разу! Вероятнее всего, утратив хоть в какой-то мере сдерживающий падение на дно жизни фактор - семью, он совершенно съехал с катушек, окончательно спился и вскоре умер.

    Этот факт превознес в жизнь Спесивкиных ощутимое облегчение ненадолго, одни проблемы заменили другие: Саша, родившийся недоношенным, и едва выживший, сильно болел, нуждался в лечении и особенном питании, однако небольшой зарплаты завхоза едва-едва хватало на семью из трех человек и оплату коммунальных услуг. Людмила Яковлевна все более озлоблялась на беспросветную жизнь и людей, которые, в противоположность ей и ее несчастным детям казались сытыми и удовлетворенными жизнью, а их отпрыски румяными крепышами с наглецой.

    Из-за этих «выродков» Сашу лишний раз во двор на свежий воздух боялась выпустить. Изгоем был, многократно поколачиваемым соседскими мальчишками. Сколько раз с синяками и ссадинами с улицы возвращался! У Людмилы Яковлевны глаза кровью наливались от бешенства: «Эх, добралась бы, на мелкие куски порвала бы ублюдков!». «Ничего, - отвечал маленький Саша, как волчонок, блуждая бесцельно отсутствующим взглядом, - они еще ответят! За все… Я им всем отомщу!». И не плакал. Почти никогда, даже если было очень больно.

    А вот его мама рыдала в подушку от обиды и бессилия, постоянно чувствуя свою вину перед горячо любимым, обожаемым своим Сашенькой, своей отрадушкой. Укоряла себя за то, что не способна дать всего, чего достоин ее худенький и болезненный, но такой умный, простодушный и талантливый малыш! Даже спала с ним вместе до 12 лет, чтобы дыхание всегда слышать – мало ли чего! Страшно было отдельно укладывать «сладкого роднулечку».

    «Любимого» Николашу частенько вспоминала - необратимо прошелся по ее нервной системе!

    Начала подворовывать. Да много ли из школы унесешь? Так, по мелочи – упаковки с мылом, лампочки, метлы, цинковые ведра и тазы. Кое-что сдавала в комиссионки. В эпоху тотального дефицита в середине восьмидесятых в «комках» многое из того, чего не имелось в магазинах, можно было приобресть.

    И не подозревали тогда, что в очень скором времени, столь привычные для советских граждан государственные магазины и вовсе опустеют, и вся страна станет жить так – народ потащит в комиссионные «лавки» все, что сумеет где-либо ухватить. Практически каждый индивид, вне зависимости от полученной профессии, станет «абы чем» приторговывать, дабы выжить, и целая армия учителей, врачей и ученых потянет баулы на свои новые рабочие места - на «точки» многочисленных вещевых рынков…

    С «комков» какая-никакая закапала копейка завхозу с продаж казенного имущества. Но Людмила Яковлевна пуще прежнего озверела: «Что за издевательство эти гроши, когда демократы поганые вагонами воруют, страну без оглядки по частям растаскивая? На дорогих машинах, сволочня, разъезжают, квартиры коммунальные раскупили – жильцов бывших кого в деревню, кого в расход - и дворцов себе понастроили! Жируют, гады. На Богамы отдыхать ездят. А мой Сашенька от анемии бледный, как полотно. Ручки худенькие и все волдыриками покрыты. Ему бы клубнички, да парной говядинки! А нам на хлеб и крупы едва хватает. Чтоб вы сдохли все, твари!»

    Кто должен был сдохнуть, Людмила Яковлевна для себя не формулировала. Все!!! И демократы, и правители, и соседи по подъезду вместе с их детьми. Ненавидя весь белый свет, Спесивкины легко могли использовать в качестве аргумента дружный плевок в сторону оппонента, если таковой попадался на их пути, и запросто сдобрить «дискуссию» последними ругательствами. Так была устроена природа этой самой обычной на вид женщины, неразличимой в толпе, что она в упор не желала замечать суть происходящего: большинство людей в стране на рассвете перестройки выживают! Семьи рабочих из последних сил влачат жалкое  существование – полуголодные, в коммунальных квартирах, не имея элементарных удобств, а тысячи шахтеров в Новокузнецке и вовсе ютятся в трущобах, за свой самоотверженный, сопряженный с опасностью для жизни труд получая жалкие гроши!

    Это знать Сашиной маме было не интересно. На службе она наглела не по дням, а по часам, и после того, как наряду с мелочевкой стала активно подворовывать сантехникой,  у ее коллег не осталось ни малейшей возможности закрывать глаза на криминальные повадки расторопного завхоза. Давать делу ход по неоднократно выявленным фактам воровства добрая директор школы не стала – как-никак у Спесивкиной больной ребенок на попечении, не по-человечески как то отправлять ее в места «повышенного комфорта». Но и не уволить нельзя. Вскоре Людмила Яковлевна пополнила ряды безработных, что сильно ударило по ее и без того зараженному психиатрическим вирусом мозгу.

    Тут пришла на помощь Надежда, дочь. Она уже работала в суде секретарем, и свою деловитую во всех смыслах мамку пристроила туда же, помощником незрячего адвоката.

    Конечно, трудовая деятельность мамы и дочери в системе правосудия желаемого дохода не приносила, но, по крайней мере, недюжинные амбиции Людмилы Яковлевны получили некоторое удовлетворение. Она еще более задрала нос перед соседями, совершенно перестав здороваться с «этими недоумками», изображая из себя vip-персону, неприкосновенную особу.

    Люди предпочитали обходить стороной странную семейку.

    Жили Спесивкины обособленно и очень сплоченно, никого в свой тесный мирок не впуская. Поэтому друзей Саша не имел - мама противилась какому бы то ни было общению сына с «чужаками», оберегая «родимочку» от излишних душевных травм.

    В школе Сашенька учился посредственно. Был он, что называется, гуманитарием – не понимая ни бельмеса в алгебраических каракулях, книги иной раз почитывал не без удовольствия. Конечно, ни какого-нибудь Пришвина или Житкова: Гоголя уважал, Эдгара По, Артура Конан Дойля. «Вия» два раза перечитывал еще в начальных классах! Ночью, когда город спал, да еще и при тускловатом светильнике. Пугаться обожал маленький почитатель таланта Николая Васильевича, а после его мистической истории про Панночку-ведьму даже до туалета тогда дойти было боязно, так впечатлила!

    Вымышленные истории отвлекали мальчика от ненавистной действительности, и тот другой мир, воспроизведенный авторами в произведениях, вызывал то восторг, то удивление, то любопытство, пленяя своей необычностью.

    Таинство смерти завораживало Сашу с детства. Что уж про «Черную кошку» говорить - отличная литература! Интересно, до ужаса любопытно, как умирает человек, замурованный в стену заживо, что чувствует?..

    Библию штудировать пробовал уже будучи постарше. «Ну и бред, криминальная хроника какая-то древних времен! Люди-людишки, - вздыхал он, - даже бога нормального придумать себе не сумели! Ну, уж нет, увольте - религия дураков не для меня!». При одном виде церковных куполов (««дурки» для нервных, слабоумных фанатов») испытывал отвращение.

    Поэзию любил: тезку своего Александра Сергеевича Пушкина, Лермонтова Юрия Васильевича. А еще Маяковский нравился очень - красивые стихи, звучные, мужские. Особенно приятно было патриотичному в душе Саше, что Владимир Владимирович в своем произведении «Рассказ Хренова о Кузнецкстрое и людях Кузнецка» так уважительно и красиво воспел его родной город «Кузню» - Новокузнецк:

По небу тучи бегают,
Дождями сумрак сжат,
под старою телегою
рабочие лежат.

И слышит шепот гордый 
вода и под и над:
"Через четыре года
здесь будет город-сад!"

Темно свинцовоночие,
и дождик толст, как жгут,
сидят в грязи рабочие,
сидят, лучину жгут.

Сливеют губы с холода,
но губы шепчут в лад:
"Через четыре года
здесь будет город-сад!"

Свела промозглость корчею - 
неважный мокр уют,
сидят впотьмах рабочие, 
подмокший хлеб жуют.

Но шепот громче голода - 
он кроет капель спад:
"Через четыре года 
здесь будет город-сад!

Здесь взрывы закудахтают
В разгон медвежьих банд,
И взроет недра шахтаю
соугольный "Гигант".

Здесь встанут стройки стенами.
Гудками, пар, сипи.
Мы в сотню солнц мартенами
Воспламеним Сибирь.

Здесь дом дадут хороший нам
и ситный без пайка,
аж за Байкал отброшенная 
Попятится тайга".

Рос шепоток рабочего
Над тьмою тучных стад,
а дальше неразборчиво,
лишь слышно - "город-сад".

Я знаю - город будет,
я знаю - саду цвесть,
когда такие люди
в стране в советской есть!

- с удовольствием повторял Саша, обожающий природу своего края, заученные строки. В общем, по литературе имел Спесивкин самую что ни на есть твердую четверку. И писал он достаточно грамотно, без грубых грамматических ошибок. Но училка попалась вреднющая, вечно цеплялась к ученику-отщепенцу, ни малейшей поблажки не давая. По русскому языку незаслуженно лепила тройку: в пунктуации, де, Спесивкин ни бум-бум, полный кавардак у него в голове со знаками препинания!

    Саша смотрел на пятидесятилетнюю Зою Александровну своими черными глазенками-сверлами и думал: «Замуровать бы тебя в стену заживо! Послушал бы я, как ты визжать и просить пощады будешь, старая колоша!».

    Однако совершить подобный «священный акт» с учительницей не представлялось возможным, не средневековье все же, поэтому Саша отомстил по своему «цивилизовано»: во время переменки слегка приоткрыл фрамугу окна в туалете на первом этаже,  а ночью вернулся и бесшумно забрался в помещение школы. Далее он подобрал ключ к кабинету русского языка (у него была целая связка ключей – вскрывать двери было его «хобби»), и проник внутрь. Пошарил немного в учительском столе, но ничего ценного для себя не нашел. Кроме, разве что, тупого магнита, залепленного металлическими скрепками и куска липучки. Тогда он просто выполнил свой нехитрый план: залез на стол, снял штаны и опорожнился…

    Уходя, еще раз с улыбкой посмотрел на свое творение, и остался очень доволен собой! Спесивкин закрыл дверь кабинета на ключ и старательно засунул в замок пару спичек… Домой летел, как на крыльях - явно, мероприятие позабавнее, чем изучение тупых правил о знаках препинания! И поучительно кой для кого…

    Когда на следующий день войти на урок в кабинет не удалось и пришлось вызывать слесаря, Зоя Александровна еще не подозревала, какой сюрпрайз ее ожидает: с сердцем стало плохо вошедшей в кабинет учительнице – за свою более чем в четверть века карьеру с подобной гадостью сталкиваться еще не приходилось!..

    А потом она долго и пристально всматривалась ученику Спесивкину в глаза… А толку то пялиться? Ты поди докажи! Саша вел себя естественно, и в ус не дул. А в душе ликовал неимоверно!

     Иногда Саша писал стихи для школьной стенгазеты, делал красивые поделки своими руками: причудливые панно из цветов для любимой мамочки Люды на 8 марта, оригинальные скрипичные ключи из круп с надписями вроде «Жизнь скоротечна, музыка вечна», или «Да здравствует вечная музыка!». А вот в художественной самодеятельности участвовать Саша наотрез и категорически отказывался, считая сие занятие уделом дураков : «Пусть клоуны веселят клоунов», - говорил он.

    Но, несмотря на «крутость нрава» хулигана Спесивкина, одноклассники дешево одетого троечника-безотцовщину всерьез не воспринимали, в свои компании не приглашали. Девчонкам дурно сложенный, низкорослый, сутулый подросток не нравился: узколобый, со злыми глазенками-бусинами и смахивающими на собачьи, заостренными кверху ушами… «В театры ему надо - Большой и Малый – черта играть без грима!», – посмеивались над Сашей нимфетки.

    Над физически слабым, болезненным «Псюшей» (так его прозвали, извратив фамилию) подшучивали частенько и зло, как способны только подростки в своем переходном, недоумном возрасте. Даже его подчеркнутую чистоплотность в минус ставили: всегда опрятный, вымытые волосы расческой аккуратно зализаны назад, ботинки пусть и не новые, но аккуратно вычищены. А еще любовь к тщательному мытью рук была у подростка просто патологической – нипочем за стол без водных процедур не садился и к приему пищи не приступал. И уж тем более не покидал туалет с невымытыми руками! Одноклассники только еще больше посмеивались: «Смотрите, Псюша вылизывается!».  

    А Саша обиды не прощал. Болезненно самолюбивый, он запоминал каждого своего обидчика навечно, причем со временем боль от оскорблений не рассеивалась, а только крепла и возрастала, и мальчик неистово мечтал о мести. Страшной, беспощадной и кровавой! Каждому, независимо от нанесенной обиды – даже позволившему себе ухмыльнуться в его сторону. Особенно оскорбляла кличка.

    Саша знал, что ее автором является Ленка Соколова – дородная красавица и отличница, спортсменка, чьего внимания добивались все самые крутые парни школы. Даже дрались из-за нее, недоумки. И лишь Спесивкин страстно жаждал ее кончины.

    Он подключал художественное воображение и представлял себе, как чопорную, кокетливую гадину сбивает огромная фура, и ее прекрасная белокурая головка валяется отдельно от туловища; то повешенной  - в петле и с высунутым синим языком, а то и с выпотрошенным окровавленным пузом, валяющуюся на заброшенном пустыре…

    Спесивкин отлично знал, как выглядят так называемые «криминальные трупы», потому что мама частенько приносила домой  Дела из суда, и Саша подолгу рассматривал фото убиенных жертв. Первым потрясением для него стало фото расчлененной молодой женщины: отрезанная под самый подбородок голова с запухшими синими веками, перепиленное циркулярной пилой туловище, и особенно отсеченные конечности – поражали красивые длинные ногти с качественно выполненным декоративным маникюром-педикюром.

     Убийство и расчленение содеял с ней ни какой-нибудь маньяк-извращенец, а ее же парень, во всех смыслах приличный и любезный обществу человек.

    А дело было так: после ночного клуба парочка по приглашению одного из милых молодых людей из случайной компании отправилась на квартиру для «продолжения банкета», где беспробудно пили втроем три дня. Неожиданно и новоиспеченный приятель оценил привлекательность оной девушки (ее звали Ольгой) и возжелал близости с ней. Но ее возлюбленный воспротивился подобному акту, справедливо расценив его за измену, на что темпераментная, разгоряченная алкоголем  дама пожелала иметь связь одновременно с двумя кавалерами. И тут «друг оказался вдруг»! Не оценив пикантный порыв своей пассии, а напротив -  уязвившись до чрезвычайности, совершенно спонтанно пырнул взбалмошную возлюбленную кухонным ножом в грудь, от чего та немедленно скончалась.

    Банкет продолжился без нее. Под парами этанола дуэт собутыльников ничуть не скорбел утрате, а напротив – развеселился еще более: немножко пели, слушали музыку и танцевали, беседовали на философские темы, цитируя Павла Флоренского, Фридриха Ницше, Омар Хайама. Травили байки об армейской жизни и переполненных опасностью военных походах на врага. «Мужское» времяпрепровождение казалось значительно более приятным, чем в «бабском» обществе. Кому то из «братьев по духу» случайно пришла в голову идея испробовать человечинки - для проверки мужества, а так же нервов на крепость, благо далеко идти необходимости не было: еще не успевший остыть труп Ольги лежал в спальне на полу, накрытый покрывалом…

    Но веселье вдруг резко оборвалось, когда ящик водки иссяк, и в одно из явно недобрых рассветов наступило отрезвление, а вместе с ним и чудовищное похмелье… Товарищи четко осознали, что они вовсе не товарищи, да еще и находятся в одной квартире с убитой ими женщиной, которую, как смутно вспоминалось, они ели…

    Немедленно выяснилось, что в горячих точках никто из них никогда не служил, огромный рубец у одного из приятелей на спине – следствие падения на острые камни с качелей в детстве, а вовсе не тяжелое ранение, а посему опыта обращения с бездыханными телами ни один, ни другой «боец-экстремал» не имеет…

    Поразмыслив, «гениально» постановили вывезти труп в лесополосу и закопать. Поработав циркуляркой, части тела разложили в целлофановые пакеты, и, упаковав в чемодан и спортивную сумку, вывезли за город.

     План удался как нельзя лучше, но бывшего «жениха» одолели кошмары: окровавленная Ольга стала являться к нему во снах. Она жалобно плакала и пыталась добиться ответа всего лишь на один вопрос: «Зачем так?». Но ведь он не знал ответа, не знал!!! Поэтому обезумевший и измотанный бессонницей, «экстремал-каннибал» явился с повинной, чистосердечно изложив все, что смог воссоздать в памяти. В мельчайших деталях.

    Всю подоплеку этого криминального дела Людмила Яковлевна поведала юному отпрыску красноречиво и ярко, как если бы сама была адвокатом с мировым именем. По ее мнению она, с ее талантом, вполне могла бы таковым стать, если бы не эта «тупая страна» и «вонючие демократы». В лице Сашеньки она нашла благодарного слушателя, верящего в нее беспристрастно и безоговорочно!

    «Это отбросы – так называемые жертвы, - учила она сына. – Ольга эта шлюха, туда ей и дорога. Беспорядочный образ жизни вела – проституция, алкоголизм. Такие твари только водку жрут да на аборты шляются. Зачем они нужны здесь? Только воздух чище без этого мусора. Как говорят в народе, «В жизни случается всякое. Но не со всякими» - меня вот никакой тупой ублюдок не сожрет, потому что я сама хищница. Я сама кого хочешь… Жизнь, сынок, джунгли – волки поедают овец, и никто на этот счет не скорбит. А скольких людей правители завалили, которые жируют в Кремле? Никто их не считает».

    Людмила Яковлевна поймала восхищение в глазах сына!  Она стала приносить домой еще больше фотографий с мест самых чудовищных, кровавых преступлений и в подробностях рассказывать Саше обо всем происходящем на Судебных процессах по Уголовным делам. В совокупности с мамиными повествованиями папки с Делами заменили мальчику книги. Что там Гоголь или Эдгар По - вот где истинная симфония смерти! И в тот первый раз, когда рассматривал расчлененный труп Ольги с красивыми наманикюренными ногтями, какая то неведомая доселе сладостная волна вдруг накрыла его и сладко защекотало, особенно в паху… Сначала он решил, что хочет в туалет, но это не то, не то…

     Любознательного мальчика очень заинтриговал вопрос каннибализма. Любящая мать немедленно откликнулась на его заинтересованность и красочно поведала о поволжском голодоморе, а так же о частых случаях людоедства в Блокадном Ленинграде. «Да человечье мясо от животного ничем и не отличается, и все органы одинаковы, если разрезать тело и сравнить: печень, легкие, сердце – все как у свиньи, один в один! Только свиньи то получше людишек будут, - учила мама. - В голодоморы  даже на кладбищах отрывали трупы и ели. В холодную пору, конечно. Ну и что – мясо вон в морозилке сколько хочешь храниться может, то же самое».

    Приносила Людмила Яковлевна и копии документов из секретных архивов, датированные 1931-1933 годами. И самой было занятно почитать на досуге, да и для профессионального развития весьма полезно, не в кабацкой забегаловке все же трудится! Это были документы, отпечатанные на печатных машинках, такого рода содержания: «Ниже-Волжский край. В Красноярском районе в селе Натхачи, был обнаружен труп нищего, замерзшего в поле: С/ совет временно труп положил в сарай, откуда он был похищен жителем того же села, который отрубив у трупа ноги сварил мясо для всей семьи. В чугунках были найдены обглоданные кости. Подробности расследуются».

    «17марта с. г. В Сталинграде около горперевоза на льду у проезжей дороги обнаружена верхняя часть человеческого тела туловища без головы, рук и ног, с туловища снята кожа, с костей срезаны куски мяса и удалены внутренности».

    «11марта с. г. Покровским кантуправлением РК Милиции АССР Н. Поволжья в с. Квасникове в доме колхозницы К. муж, который отбывает наказание за конокрадство, обнаружен частично съеденный труп человека, которого ее два сына 14 и 16 лет 9марта с.г. откопали на кладбище и вместе с гробом принесли домой. Этим мясом К., ее два сына и дочь 8 лет питались до 11 марта с.г. Семье К. после этого кантисполкомом оказана материальная помощь».

    «СЕВЕРО-КАВКАЗСКИЙ КРАЙ. Майкопский р-он. В станции Гиагинской, исключенный из колхоза кулак О. при содействии жены с января по 1 числа марта месяца 1933г. разновременно убил проживающего у него на квартире рабочего ж.д. В., жену и четырех детей последнего в возрасте от 1 до 8 лет. Мясо их трупов в сыром и вареном виде жена О. распродала на местном базаре. Во дворе обнаружены закопанными четыре детских головы. О. 6марта при возвращении домой внезапно умерла. Задержанный О., будучи болен, 12 марта умер в больнице».

    «Ейский р-он. В ст. Щербиновской 14марта с.г. задержаны сестры С., М., К. все единоличницы-середнячки и колхозница-беднячка У., которые на почве голода в первых числах февраля с.г. съели труп умершего от истощения мужа К. Затем продолжая голодать 5 февраля с.г. зарезали 13-тилетнюю сестру С. и с этого времени по 10 марта с.г. приглашая под разными предлогами в свою квартиру разновременно убили колхозниц Ш., Т., члена коммуны М., исключенную из колхоза П. и единоличницу К. Всего пять человек. Разрезая трупы последних на части, мясо в вареном виде и приготовляя колбасы, употребляли в пищу. В той же станице колхозницы Т. И Ч., зазвав в квартиру, убили 9 летнего сына колхозника Р.»…http://surok2008.livejournal.com/43568.html

         И, как повелось, к печатному тексту присовокуплялись фотоархивы. Содержания чудовищного: дикого вида замотанные в ветхие пожитки крестьяне, перед которыми на переднем плане композиции были выложены человеческие останки, ими поедаемыми: отрубленные головы, туловища детей с обрублеными конечностями, отсеченные же конечности…

    «Смышленый мальчик» Саша стал получать колоссальное удовольствие от созерцания трупов, вновь и вновь достигая «теплой волны» - сладостного сексуального возбуждения! Непреодолимо хотелось удержать его подольше. И чем дальше, тем все увеличивалось желание многократно усилить его, усилить!!!

    А потом было тошно и стыдно за эти акты онанизма над фотографиями трупов. Борясь с чувством омерзения к себе, понимал, что с ним происходит что то не то,  нечто неестественное, ненормальное для человека, но преодолеть свою тайную страсть был не в силах.

    На месте жертв он частенько представлял своих обидчиков. Подобные мечты доставляли ему огромное удовольствие.

    Ох, и достала же его эта проклятая школа за непомерно долгие годы: тупые учителя и ничтожества однокласснички, уроки, контрольные – с большим трудом Саша Спесивкин дотянул до окончания восьмого класса, да и сказал школе «адью!». Словами не описать, как счастлив был, оказавшись на свободе после отвратного восьмилетнего школьного заточения!
    Учиться дальше никуда не пошел – ПТУ не для его гениального ума, да и публика там, как правильно заметила матушка, «мурло одно», а больше отпетого троечника и хулигана никуда не возьмут, и соваться нечего. И уж тем более работать он не собирался! Да и разве ж отпустит Людмила Яковлевна своего пятнадцатилетнего мальчика вкалывать за копейки под командование какого-нибудь «дяди-урода»? Виданное ли дело! Вот и настала в жизни Шурика «ляпота» – уйма свободного времени, никаких обязанностей и ненавистных врагов рядом. Сам себе хозяин - не жизнь, а вечный праздник! А покушать вкусно хотелось, и денежек…

Далее >