5.

    - Что, опять за хлебушком и лимончиком спускалась? – сузив от удовольствия едва видимые за морщинистыми мешками глазенки, яхидно улыбнулась мне в лицо Лидия Николаевна, засветив мелкие, серые, прокуренные почти до дентина зубы.

- Здравствуйте, Лидия Николаевна! Да, за лимончиком, - поклонилась я ей. И подумала: меня зовут Мария Олеговна, а не «что».

    Штормит Марию Олеговну. Вошла в подъезд и споткнулась от неожиданности, нос к носу столкнувшись с Мастером Чистоты. Предательски повело в сторону. А она-то как возликовала засечь меня нетрезвой! Наконец хоть что-то пикантненькое обо мне вычислила, о чем теперь до бесконечности языком чесать можно и при случае припоминать. «А потом вот такие скромницы как верблюдА заблевывают лифтЫ», - по-змеиному шипит мне вслед.

    Что-то красноречием не блеснула сегодня, даже разочаровала маленько.

    Когда снотворное и успокоительные не действуют, на помощь приходит она – королева вино-водочного царства, любовно воспетая в популярных произведениях самыми гениальными исполнителями всех времен; та что «лучше всякого лекарства» - водка!  И уже не имеет значения, что у меня непереносимость на алкоголь. Какой в этом смысл, когда организм не переносит жизнь? Намедни поняла: или напьюсь до бессознанки или умру от смертельной тоски. Выбор не большой. Почти залпом, даваясь и кашляя, влила в себя бутылочку емкостью в 250 грамм, и похорошело же! Обманчиво затуманился мир, потеплел, поплыл, закачался как лодочка на волнах.  И почти немедленно пришло осознание, как не верен был количественный расчет спиртного на массу тела - вот в этом самом оприятневевшем месте грамотным будет не останавливаться на достигнутом! Внутренности жаждут продолжения банкета, а последняя волшебная капелька выжата…

    С трудом попадая в рукава, тяжело напяливаю на себя что-то, первое в шкафу под руку попавшееся, и за второй белоглазенькой шагаю, изо всех силенок бодрость изображая. В планах 0,5 – чтобы наверняка теперь, без тормозов и пауз достигнуть берегов райского блаженства.

    Словно в полудреме все, между мирами. Вернувшись, даже не помню, как путешествие прошло, но вот она, родименькая – уже на столе!

    Буковки – старательно выписанное пожеланьице «благоприятное» я с двери отмыла, только вот мозг и душу, и без того от пустоты февральской заиндевевшую, так просто не очистить. Буравчиком засело: кто сделал такое? Кому это надо? Не припомню, чтобы я насолила кому-то. А если?..

    И думала об этом, думала. И лезло в голову, что неспроста все, виновата я во всех человеческих грехах. То, чего и быть не могло, уже придумывала о себе. А вот запрокинула очередную рюмашку – теперь не давясь, легко проскочила - и развеялась печаль, наслаждаюсь талантом Вилли Токарева: «Эх, хвост, чешуя, не поймал я ничего!». И хорошо мне, прямо классно! Лимончик, кстати, тоже прикупила, не ошиблась Лидия Николаевна. Закусь, больше ничего не лезет. Да и зачем закуска мне? Она только градус убьет.

    Роняя какой-то нелепый мусор: пожелтевшие газеты, пузырьки с валерьянкой, стержни от ручек и детальки неизвестного предназначения (ну и бардак!), вытягиваю из еще родительской стенки старые запылившиеся тяжеленные фотоальбомы. Рассматривать их усаживаюсь здесь же, на полу. Папа, мама живые, я кроха. Семьей праздники отмечаем. Хорошо нам, счастливы. Но не замечали своего счастья, думали, что так будет всегда…

    Недалекие, неблагодарные людишки!

    Я рыдаю, обливаясь слезами. Как сладостно предаваться печали под алкогольными парами!

    И вдруг… звонок в дверь! Господи, вот же закон подлости! Месяцами не заходит никто, а тут… когда я уже лыка не вяжу. Заказчики без предварительных договоренностей в сети или по телефону не суются. Только бы не Ольга, капец мне. Не буду открывать. Торопливо заталкиваю альбомы и засветившийся, годами маринующийся в недосягаемой глазу темноте шкафов мусор на место. Выходит плохо, все валится обратно. Чертыхаюсь.

    Опять звонки, все настойчивее. Ну да, «не открою», как же! Музычка орет на полную катушку, свет в оконце на всю Ивановскую светит. Шатаясь, подхожу к двери, заглядываю в глазок. Ярик! Слава Богу, что не горячо обожаемая сестренка с набором традиционных нотаций. Приоткрываю дверь, изо всех сил пытаюсь изображать трезвую. Чувствую, что выходит плохо.

- Ярослав, ты чего? Я занята сейчас, извини, милый. Приходи, малыш, завтра.

    Хотела уже закрыть дверь.

- Я не малыш, Маша! Пусти, пожалуйста, переночевать, - говорит, а ручонки синие от холода. И глаза – полные мольбы и надежды. Жалостливые!

- Да как я тебя возьму ночевать, ты что? Я не имею права! – подсказывает мне правильный (и очень выгодный) ответ где-то в недрах подсознания еще теплящийся здравый смысл.

- Уже ночь, я домой ломлюсь, ломлюсь, а мать пьяная спит. Боюсь одному оставаться, бомжи ночью повсюду бродят. Пусти, Маша, прошу. Я не буду тебе мешать, ты меня и не услышишь, - умоляет мальчик.

    Ну как тут откажешь?

- Заходи. Давай договоримся – я сделаю тебе бутерброды и чай. Покушаешь, и спать в моей комнате. Я переночую в мастерской. Мне не до общения сейчас, свои дела у меня.

- Я понял, Маша, спасибо тебе.

    «Понял»! Конечно, он все понял, ему ли не понять?

    Что-то колбасно-сырное нарезала ему в тарелку из холодильника и отправила без лишних слов в спальню. Закрыла двери, сама вернулась на кухню, продолжать свой изумительный банкет. Включила тусклый светильник, надела наушники, теперь ведь надо тихо. Наливаю-пью, наливаю-пью. Под любимое свое: «Я резал эти пальцы за то, что они не могут прикоснуться к тебе». Хорошо! Чувствую, как черная бездна внутри меня до краев заполнилась и захлебнулась. А вдруг там, на дне, за запотевшим стеклом бутылки пленена моя душа? - приходит мне на ум гениальная мысль. Вот-вот я втяну ее вместе с горючей жидкостью внутрь себя, и она милостиво устроится на свое прежнее место, в темные лабиринты теплых, окутанных кровью органов.

    Из каких потрохов все же сотканы люди!

    Плевать мне на всех этих гадских уродов. Подумаешь, краской двери замазюкали! Вандалы. Я их всех посажу, завтра же заявление в полицию отнесу, и их пересажают. Или нет, лучше я заколдую их, налеплю из пластилина кукол Вуду и сердца им проколю ножницами. Им будет больно, они сдохнут мучительной смертью! И Лидии Николаевне этой все скажу завтра. Что она сука и старая бялдь, а никакой не Мастер Чистоты. Да, так и скажу: «Вы, Лидия Николаевна, старая тупая манда, а не архитектор никакой. Это Вам надо гондоны на голову нацепить вместо шапчонки Вашей еще при Иване Грозном из козлиного овна связанной». И терминатору позвоню, вот прямо сейчас. Пусть хреном своим себе по голове постучит, может мозг немного на место встанет у него. Где же телефон?..

- Алло, Кирилл Андреевич, доброго Вам вечерочка! Как это кто? Это садовое товарищество «Пестики на любой тычинкин вкус»,  Орхидею Ивановну хотите?

    Вдруг… даже телефон выпал из рук! Это еще что за непрошенный гость у меня на кухне? Прямо над головой на люстре сидит большущая черная птица. Ее силуэт зловеще выделяется в полумраке. Наверное, вечером залетела, когда уходя в магазин, я оставляла окно открытым. Распахиваю окно:

- Кыш, - выдавливаю из себя, пытаясь быть грозной. Получается неубедительно. – Пшла вон отсюда, самая умная что ли?

    Ни с места. Даже не пошевелилась, гордо восседает, как кладбищенское изваяние. Да это и не птица вовсе… Собачьи ушки, пронзительные черные бусины глаз, зубенки клыками торчат из пасти. Летучая мышь! Какая огромная. Да откуда ей взяться здесь? Вот я веничком тебя, быстро уберешься.

    И вдруг срывается с места и стремительно пикетирует на меня! От неожиданности я заваливаюсь в угол. Голова идет кругом от опьянения, подняться уже не могу, так и лежу у стенки, хлопая глазами. Даже удобно, чувствую, что отъезжаю. И непонятно, куда подевалась мышь, и нарисовался он – бледный, страшный, с кошачьими зрачками и жуткими изо рта торчащими клыками сволота какая-то непонятная... присел на корточки рядом и заглядывает мне в глаза. Как он вообще попал в мою квартиру и по какому праву? Хотела обидеться, подумала, что надо бы изобразить гнев, строго прикрикнуть на вторженца, что он нарушает мои гражданские права на неприкосновенность жилища… Но не могу выдавить из себя ни звука, словно парализованная. Пользуясь моей беспомощностью, он наклоняется близко-близко, обдает теплым дыханием мое лицо, нежно поглаживает волосы. Выразительный взгляд - холодный и внимательный, такой педерасты из шоу-бизнеса называют «брутальным», обворожительная улыбка красиво изогнутых губ… И что его так радует? Да какая разница. Хоть бы это и сам сатана ко мне явился – подумаешь, невидаль какая, плевать мне на него. На, жри, вся твоя! Только облом, душонки- то у меня все равно нет в теле! На дне бутылочки она затаилась, вон, на столе… потряси – может, выпадет.

    Видимо, прочитав мои мысли, незнакомец удовлетворенно усмехается и легко, как пушинку, подхватывает мое тело, несет куда-то в бесконечный провал: вместо темноты потолка я вижу стремительно проносящиеся огни, словно мчусь на бешенной скорости в авто по ночному шоссе. Вижу, как пульсирует синяя пухлая жилка на его неестественно белеющей шее. Чувствую его запах, убийственно-сексуальный, наркотически-дурманящий: запах фиалок, прелых опавших листьев, промытой ливнем почвы…

    Ничего. Небытие.

    Отключаться было значительно приятней, чем возвращаться в бренное тело поутру! Не оказалось рядом никакого обворожительного дьявола с очаровательной улыбкой педика. Поздравляю, до чертей допилась Мария Олеговна! Почивать я изволила в гордом одиночестве на раскладном кресле в мастерской.  В голове гудел рой шмелей, дикая жажда роднила меня с заплутавшими скорбными путниками пустыни. Стала напряженно припоминать вчерашний «изумительный гастроль» в магазин за «догоняловым» и поморщилась с досадой: Лидия Николаевна эта как на грех лазила по подъезду, когда я выпимши к себе просочиться стремилась с заветной бутылочкой. Надеюсь, ничего лишнего я ей не ляпнула? Не приведи Боже задеть ее хоть намеком, она и труп расчлененный под квартирку подбросит, с нее станется. И самое главное вспомнила - ведь мальчишка у меня, Ярославчик! В таком виде перед своим маленьким другом предстала трезвенница тетя Маша, какая стыдобень.

    С трудом разлепила глаза и поднялась. Голова раскалывалась на миллион осколков. За окном брезжил рассвет. Возле своего лежбища я обнаружила табурет, на котором стоял наполненный водой кувшин с живописно плавающей половинкой лимона в нем. И стакан. Уже с водой. А это что за клочок бумаги? Записка: «Ушел домой, спасибо за гостеприимство, Маша! Выздоравливай поскорее. Я обещаю, все будет хорошо! Верь мне. Яр».

    Яр… Так мальчика я никогда не называла. Поразительно ровный, красивый почерк и соблюдение всех правил орфографии. А я сомневалась, что он посещает школу. Но долго думать об этом было некогда, ВОДА! Я с наслаждением залпом выпила стакан. Вот спасибо, удружил мальчуган. Знает в этом толк при своей-то матушке. Да уж, то еще гостеприимство! Бедолага…

    Все, больше никогда, никакой водки! И кресло для тетки невменяемой мальчуган разложил: подушка, одеяло на нем – как в лучших домах, мне такой фортель вряд ли был бы под силу в моем состоянии. Стыдно…

    Но напрасно я так резво вскочила на ноги! Перед глазами сначала поплыла комната, потом потемнело, и тошнота подступила к горлу. На ощупь я ринулась в кухню к раковине, и меня стошнило какой-то мутноватой коричневой водицей. Бр-р! А потом я почувствовала сердце. В нем как в пустом желудке, что-то вдруг зашевелилось, забулькало, оно затряслось как взбесившийся мотор, с силой ударяясь о стенки ребер и невыносимая, жуткая боль пронзила мою грудную клетку. Задыхаясь, я попыталась сделать шаг в сторону аптечки, но не смогла – дернувшись еще пару раз, сердце вдруг остановилось.

    Я чувствовала, как немеет тело, как кровь приливает к лицу и оно покрывается испариной. Я еще успела понять, что такое настоящий страх, страх умирания. На пороге вечности я еще успела осознать, какое в жизни все мелочное, ничтожно бессмысленное, бестолково надуманное и как смешна моя февральская депрессия в сравнении с единственной настоящей ценностью – самой жизнью. Жаждой жизни!

    Я безумно захотела жить, просто ЖИТЬ!!!

    Но я умерла.

 

6.

    Больно и страшно умирать. Но только так можно понять, какие они – ад или рай. Они в каждом из нас. Эти последние и как обещано вечные приюты души человеческой всю жизнь мыслишками, мыслищами и поступищами нашими закладываются в судьбу, как дорога через тернии. И не сойти в последний момент с означенного маршрута, как ни паникуй! Я после смерти закономерно прикатила в ад. Мой ад выглядел так: искаженная, словно отраженная в многогранной призме кухня моего земного жилища: троящийся простенький плафон на белом потолке, свежие обои с подсолнухами, любовно мной поклеенные при жизни; допотопный, еще родительский телик на стареньком холодильнике, бабушкины иконки… 

    Это как то странно – иконки в аду. Ну, мало ли…

    И тут мне в голову (или что там остается у духа) приходит спасительная мысль: а что если притвориться глубоко верующей? Тогда Всемилостивый Всесвятый Бог снизойдет до меня, и, минуя отработанный мною трафик, подхватит мою глупую, в смерть перепуганную душонку и унесет к себе в райские кущи. Напрягаюсь, в попытках вспомнить хоть одну молитву. Когда-то с моей подругой Мариной, для всестороннего развития мы штудировали Библию и молитвенники почитывали. Вот, вспомнила кое-что: «Отче наш, иже еси на небесех. Да святится имя твое, да приидет царствие твое на земле как на небе. Хлеб наш насущный дай нам днесь и прости нам согрешения наши, как и мы прощаем должникам нашим»… Кажись, так. А кого я простила? Каких своих должников, если я и в долг-то никому никогда не давала? Я вообще ничего хорошего людям не сделала при жизни, только ненавидела всех и думала, что они должны чуть ли ни боготворить меня. А за что им меня уважать, засранку такую? За то, что я с бутылкой водки и лимоном от общества бегом бежала в свою квартиру, за картинки свои спрятаться? Дилетантские, кстати, мазилки, которые без зазрения совести за профессиональные портреты публике втюхивала. И налоги не платила государству. По сути, детей и стариков обездоленных грабила. От всеобщих проблем мироздания скрывалась, будто бы меня они и не касаются вовсе. Ну, правильно, пусть несчастная Лидия Николаевна остатки разума теряет, отшаркивая плевки и сперму со стен подъезда; заказы на нравственность выполняет Ольга и ее коллеги учителя – эти святые женщины с высшими образованиями, которых все ученики всю жизнь вспоминают потом с любовью и благодарностью (и только я, гадина, видела в них уродливых ведьм!); цветы (может быть лучшее, что есть в нашей жизни!) дни напролет пусть самоотверженно охраняет терминатор, растворяя остатки печени в бич-пакетах… А я спрячусь за четырьмя стенами, и буду их всех ненавидеть. Молодец, просто героиня!

    Четко осознаю, что бессмысленно сейчас суетливо молитовки припоминать, не возьмут меня в рай. Бог дурачок что ли, не понял, что я и его обдурить собираюсь? Хоть не позорилась бы в очередной раз.

    Но что это за звон? Не колокольный точно, поразительным образом напоминает звонок моей квартиры. Да это он и есть. Сигналы еще и еще. Промаргиваюсь. Начинаю понимать, что валяюсь на полу своей кухни, и все еще на этом свете. Вот так допилась! Звонки все настойчивее. Шатаясь, подхожу к глазку, всматриваюсь. Не могу сфокусироваться на объекте, перед глазами все прыгает.

- Маня, открывай, не дури. Что ты шарпаешь там по двери, как трусливая мышь.

    Ольга, она. «Шарпаешь»! Где она вообще видела, чтобы мыши шарпали по двери? А еще директор школы, ну и жаргончик. Делать нечего, открываю трясущимися руками нехитрую защелку.

- Господи, Машенька! Что ты с собой сделала! – схватилась сестра за сердце.

    Я посмотрелась в зеркало и не узнала себя. Тим Бертон без грима мог бы снимать меня в «Трупе невесты». Но уж точно не я это «с собой сделала», надо ж так бредить. Поразительным образом подобревшая Ольга быстрыми движениями скинула верхнюю одежду, пробежалась по квартире, все имущество мое – движимое и недвижимое окинув зорким хозяйским оком. Она стыдливо смахнула со стола остатки моего пиршества: почти пустую бутылку из-под волшебной огненной воды, в которой, по моей недавней версии, почему то должна была укрываться от дьявола и меня самой моя душа; погрызенные сухари; скукоженные и как мое лицо почерневшие лимоновые дольки. «Не густо, а как славно провела время», - чувствуя полнейшее равнодушие к происходящему, подумала я.

    А Ольга, между тем, суетливо набирала для меня ванну. Погружаясь в горячую воду, я испытала нечто, доселе неизведанное: словно меня обнаженной укладывают на дымящиеся, едва потухшие угли. И это было приятно. Пока я «откисала от запоя» (Ольгино выражение), слышала, как дважды стукнула входная дверь. Оказалось, это Ольга успела сбегануть в универсам и наполнила продуктами мой давно опустевший холодильник. Выйдя из ванной с трясущимся от озноба телом, я была заботливо закутана ею в теплое одеяло, уложена в постель и немедленно заполучила стакан с горячим молоком. Сладким. Молоко с медом Ольга почитала как панацею от множества недугов. Даже от похмельно-депрессивного синдрома, как оказалось.

- Маня, я неделю не могла дозвониться до тебя, - сокрушалась сестра, обнимая меня и укачивая как маленькую девочку. – Ничего не хочешь мне рассказать?

- Неделю? Но мне никто не звонил… А какое сегодня число?

- 6 февраля. Это из-за Кирилла?

- Что это? Что я число не помню? Так я в школу каждый день не хожу, дневник давно не заполняла, – поморщилась я, поражаясь ее банальному мышлению: если душевные переживания, то однозначно из-за мужика. – Какого Кирилла, я тебя умоляю! Я уже почти год с ним не живу.

    Я приметила, что способности удивляться пока не разучилась – оказалось, я провалялась на полу своей кухни без сознания четыре дня. Даже непонятно, почему я до сих пор жива. Как непонятно и то, зачем Ольга названивала мне целую неделю. Бывало, и по месяцу от нее ни звонка.

- Кризис среднего возраста у меня, вот и надралась. Что за диво? - нашла я причину.

- Какой средний возраст, ты только жить начинаешь! У меня приятная новость для тебя.

- Приятная новость? А-а, на мой запрос о приеме в лигу баскетболистов ответили отказом?

- Очень смешно. Я нашла тебе хорошую работу, Машенька! Творческую, как раз по тебе.

- Да? Дай-ка угадаю. Заместителем директора по воспитательной работе? Согласна, по облику-аморале лучшего кандидата и не найти!

- Здесь совсем рядом, пару остановок. Продавцом в магазин. Васин хороший друг владелец, отличный мужик, - продолжала тараторить Ольга, изображая радостный энтузиазм. - С людьми общаться начнешь, на свежий воздух каждый день, а там глядишь – и с мужичком нормальным познакомишься! Опять же – зарплата достойная. Совсем, поди, без копейки сидишь.

- Ну да, ну да, и жизнь наладится, - даже немного вдохновилась я. И подумалось вдруг: а почему бы и нет? – Что за магазин-то?

- «Лотос». Магазин ритуальных услуг.

    И я побежала. На новую работу, как твари бежали на спасительный Ноев Ковчег. Избранные твари, прошу заметить! И я тоже почувствовала себя в фаворе, как Ноевы избранники - хозяин Вадим Борисович был другом детства Васи, мужа Ольги, и с первых минут знакомства стал относиться ко мне как к родственнице. В смысле, запросто и очень благожелательно. Даже комплимент мне отвесил – что я потрясающе похожа внешне на его покойную бабушку. А он обожал свою бабушку до умопомрачения. Чертовски приятно! И я сразу удивительным образом втянулась в работу, мгновенно прочувствовав ее специфику.

    Магазин располагался в подвальном помещении жилой десятиэтажки, с входом у торца здания. Он состоял из двух просторных комнат и складского помещения и не имел окон. В дальней комнате представлялись гробы, разной степени роскошности и соответственно цен; в центральной венки, букеты, ленты. И я – фея загробного убранства, с грустным выражением лица встречающая опечаленных клиентов. В перспективе, при хорошем раскладе, планировалась вакансия для охранников и система видеонаблюдения, но на это еще предстояло заработать. Пока же решили обходиться сигнализацией и  тревожной кнопкой вызова спецподразделения.

    Ранее я и представить себе не могла, как часто в нашем городе умирают люди, и как катастрофически мало среди них стариков. Выяснилось, что вечность тоже предпочитает молодых. Народная тропа к нам не зарастала! На вопрос радостной сестры (с которой мы удивительным образом снова сблизились), как я и не страшно ли, я отвечала, что не страшно. Даже любопытно, а ощущать себя приближенной к великому таинству смерти - почетно. Депрессия отошла, отодвинулась на задворки моей оделовевшей личности. Только вот души я как и прежде не нащупывала в себе - довыделывалась она, видимо, и Ольга беспощадно выплеснула ее с остатками недопитой водки в канализацию: я все еще не чувствовала вкуса пищи, мне было по-прежнему плевать с высокой колокольни на окружающий мир в целом и живых людей в частности. А вот мир мертвых пришелся мне как нельзя кстати! Я отказалась от предложенной хозяином сменщицы, и работать взялась в гордом одиночестве, с одним выходным. Затемно уходила на работу, и по темени же возвращалась, а что мне дома-то делать? Попила, хватит. И опять же – зарплата больше, ни с кем делиться не надо, а уж в обществе какой-нибудь болтливой пустышки-напарницы если кто-то и нуждается, точно не я!

    От своей творческой работы – плетению венков из заготовок (фонов) я не то, чтобы получала удовольствие, но фантастическим образом незаметно и не без приятцы убивала время. Готовые слишком дорого обходятся, не рентабельно покупать. А в фоны, по сути являющие собой закрученный в зеленую мишуру каркас, цветочки бракованные или сломанные за милую душу проскакивают, двойная выгода. Цветочки я еще утюжком любовно отглаживаю-отпариваю. Корзинки тоже сама делаю: цветочки, елочки, ленточки – все в ход идет. А время за этим занятием просачивается как песок сквозь пальцы!

    Но если не случалось смертей, и не было церковных праздников, когда усопшим в знак памяти и уважения подносят нарядные подаяния на могилы, поток посетителей редел. В такие дни я имела возможность взяться за кисти и прямо на рабочем месте писала портреты с фото. Этюдник всегда держала при себе, хозяин замечаний не делал. От похмельного отречения, когда самолично творчество свое «мазилками» нарекла, постфактум кроме стыда я ничего не испытывала. И никакие мои картины не «дилетантские», очень даже профессионально выполненные работы. Эк меня тогда развезло-то, на пороге вечности! Мнимом, как к счастью оказалось, ложная тревога. По крайней мере, теперь я научилась ценить жизнь. Сходила в церковь и поставила свечки – матушке за упокой, а папе своему красивому, себе любимой, сестре Ольге, племянникам, подруге Маринке и зятю Васе за здравие. И заучила наизусть несколько молитв на разные случаи жизни и даже Девять заповедей блаженства. Понятно, зачем - дабы не оплошать более перед дамой с косой, если вдруг нагрянет. И перед Всевышним не опозориться. Подстраховалась, если уж быть до конца честной.

    Страшно все-таки в царстве скорбного убранства «Лотосе» мне бывало: поздним вечером, в минуты, когда в гордом одиночестве я готовила магазин к закрытию, приходилось заходить в дальнюю комнату. Ряд в ряд там красовалось около двух десятков выставленных напоказ  гробов, и мандраж бездушную Марию Олеговну прошибал неизменно и основательно! Мерещилось такое, что и сознаться стыдно. Кроме гробов здесь же покупателю были представлены не менее впечатляющие вещицы - образцы погребальной одежды: платья, костюмы, тапки, платки, даже чулки. В сдавленных мраком ночи стенах и в воздухе повисшей, застуденевшей тишины во все эти предметы словно бы вселялся дух смерти…

    Однако страх этот был занятным, сладковато-щекучущим, сродни аттракциону в парке развлечений. 

Читать далее >